22:21 

О Брэндоне!

Северин Моран
Мне стоило написать намного раньше, потому что теперь то, что я хотела бы сказать, займет всю ночь, а мне с утра на работу. Но раньше не было времени и сил, пока я привыкала к графику и осваивалась, искала наощупь точку опоры, а потом – потом стало как-то неуютно от мысли о том, что я буду выкладывать свои мысли в прозаичной, наглядной форме, что весьма интересно, учитывая тот факт, что я уже две недели заваливаю всех нескончаемыми эпичными историями о том, как…
По порядку? Конечно.

Та работа, на которую я думала, что меня не возьмут, и которая мне была по барабану потому, что я мертва внутри, - меня на нее взяли, и я вышла первого декабря. Сначала у нас было обучение с Дашей, которая не понравилась мне с первого взгляда (теплый типаж: карие глаза, каштановые волосы, и при этом ледяная как сосулька) и оказалось, что не просто так. На людях-то я обычно помалкиваю, потому что приучиваю себя не говорить о себе слишком много и слишком хорошо; но на самом деле, у меня охуительная, безошибочно определяющая мразей интуиция. Нота бене: Даша не мразь, я просто так выражаюсь. Даша просто не очень приятный человек, который пытается выполнять работу, в которой не очень понимает. Она учила нас тому, чего сама не знает, и еще она вбирает в себя все худшее, что может иметь в себе бюрократия.

Я теперь знаю кое-что о бюрократии, бумажной работе и систематизации. И это меня совсем не радует. Взросление – оно все равно подкрадывается. Как ты от него ни скрывайся, как ни загораживайся выдуманными стенами. И можно вести себя как ребенок, только это уже будет ощущаться по-другому, потому что ты в душе ребенок, но хочешь нравиться взрослым людям, и то, что они взрослые, не делает их подонками или неудачниками – некоторые из них славные, классные и очаровательные. Тут и происходит конфликт внутренних потоков. И пока ты размышляешь, как тебе быть – прикусывать язык или переть дальше со своей философией «заставить их принимать меня именно такой» - взросление подкрадывается со спины: взрослая жизнь, взрослые привычки, и взрослые происшествия. Оно просачивается в щели между досками, которые ты приколотила криво и косо, потому что ты всего лишь ребенок, а не плотник. Хороший, квалифицированный плотник бы нормально приколотил, но ему незачем – он когда-то впустил свое взросление, поприветствовал его и стал его другом. А может, не стал. Может, оно его нагнуло, выдало инструменты и грубо потрепало по щеке с плохо скрываемым удовольствием.


После обучения мы вышли в смены, и меня послали на Петроградку, а Ваню с Катей оставили на Невском. Я понятия не имела, хорошо это или плохо, и в принципе мне было поебать, потому что – см выше – потому что потому. В периоды хандры и безделия я чувствую себя примерно как тряпка, которая лежит на полу. Оказалось, это хорошо. Я жива. Я не подозревала, каким счастьем для меня обернется этот Оранж. Мои Кевин, Крис, Брэндон, Джон, Уильям, Павел, Наз, Рейчел, и даже Брэдли, а еще Эдвард Джеймс Гарви второй, Холли и Дэниэл – они держат меня над водой, и должны полагать, что я просто гиперактивный и счастливый человек по жизни, холерик и оптимист, не подозревая, что заряжают меня ненормальным количеством гормонов счастья своим присутствием. Они просто ходят на работу, вежливо здороваются, забирают реджистеры, сдают маркеры, просят ноутбуки и диски – а для меня это ценные минуты невероятного, удивительного общения. И я не знаю, как им об этом сказать.

Знаешь, что? А ведь дневники ведут одинокие люди, которым не с кем поговорить. Я уже столько раз пересказывала это и рассказывала про преподов, что в меня уже не лезет – точнее, не лезет из меня. Я хотела бы записать все сюда детально, со всеми-всеми малейшими неважными штуками типа зеленых штанов, но я уже честно язык себе стерла жаловаться и хвастаться. А мне не хочется забыть чего-нибудь – я уже достаточно забыла из-за корпоратива. Тогда, когда Брэндон приехал, я уже была слегка ужратая, я встретила его и повела в Пинк, мы стали смотреть, что ему подарили – и я ничерта не помню. Помню, что была шоколадка, а сам подарок просто исчез у меня из памяти, начисто. Зато я помню, в какой он был рубашке в субботу – в красивой, в разноцветную темно-красно-зелено-синюю клетку. Красивое сочетание. Я сказала Эдварду Джеймсу Гарви второму, что он выглядит очень похожим на одного моего друга детства. Я не сказала, что этот друг выкинул меня из своей жизни. Как это связано с Брэндоном, я понятия не имею, но сейчас я влюблена в него по уши, или думаю, что влюблена, у меня крутит кишки, когда я его вижу, и я разговариваю на английском как даун, буквально забывая слова и теряя весь свой хваленый новенький Ноэльный акцент. Сегодня я пришла в учительскую, подло оставив Аню ждать меня в коридоре, и минут на десять там застряла, «приглашая их всех на Айвазовского». Да, сто раз. Я сидела рядом с Рейчел за столом, расписывая, какой охуенный художник Айвазовский, и какая классная сейчас у нас выставка в Русском музее, и думала, как тупо и убого звучит все, что вылезает из моего рта, и щеки мои горели как твари, потому что Брэндон слушал нас одним ухом. Я не знаю, пойдет он с нами или нет. Первой моей мыслью, когда я увидела все эти сияющие картины, было – надо взять сюда моих иностранцев. Я почему-то представила криво стоящего растрепанного Кевина в красных штанах, который смотрит на Пушкина на камне и чешет репу. И как Брэндон внимательно слушает тот бред, который я предположительно буду подавать ему под видом полезной информации, искренне разглядывая Петра, зажигающего сигнальный костер для своих тонущих кораблей. И у него будет такой вид, будто ему действительно интересно все это слушать.
Когда мы с ним ехали домой в пять утра в пустом вагоне (кроме нас там сидел один упоротый парень, которого перекосило. Он поллупал на сиденье и смотрел сквозь нас, а сам – бледный как вампир), он тоже выглядел искренне заинтересованным. Он задавал мне вопросы и тут же поворачивал голову, когда я говорила, и смотрел на меня, и задавал вопросы опять. Ему все интересно. Я сидела рядом с ним, трезвеющая, со сползающим макияжем, с этим своим ебалом, опухшая, уставшая, только что отболевшая свой орви, и у меня не было голоса. Я пыталась говорить с ним заплетающимся языком, без голоса, в грохочущем вагоне метро, и ему было интересно. Он очень обрадовался, когда я сказала, что принесу ему книгу на русском, чтобы он тренировался читать, да, отличная идея, господи, большое спасибо! Он живет в России с самого детства. Он такой американец, он безупречен. Когда он приходит на работу, он идет по коридору прыгающим шагом, размахивая руками и беспечно оглядываясь по сторонам, будто решая, чего бы такого интересного ему поделать сегодня. Даже когда это восемь утра.
Кевин всегда шаркает так, что его слышно за километр. Он всегда потерян. Он не знает, где он, он не знает, где его диск для Р52, он не знает, в какой аудитории он будет заниматься, он ничего не помнит с субботы, он солнышко.
Наз сегодня на чистом британском высказывала мне, как ее бесят люди, которые размножаются, и как она хочет запереться у себя в квартире и не выходить, чтобы не видеть их. Мне интересно, входим ли мы в число этих раздражающих людей.
Рейчел всегда выглядит хорошо, она всегда сияет. У нее прямые мягонькие черные волосы, и она из Калифорнии. Она – берег океана, залитый солнечным светом, и я люблю те дни, когда она тестящий препод, потому что никто кроме нее никогда не заполняет поля «дополнительная информация», «тест проведен с целью» и «увлечения».
Брэдли только сто девяносто раз подчеркивает грамматический уровень. Одного раза достаточно, Брэдли, я увижу. Или поставь крестик. Он не понимает по-русски, и его можно ругать. Но ругается обычно Крис. А еще говорит всякий бред, и я выгляжу из-за него тупой. Но зато он из Манчестера.

А Брэндона всегда слышно с ресепшена, когда он ведет урок – его единственного. Я всегда знаю, в какой он аудитории, и мне даже не надо смотреть на доску, потому что его просто слышно. Лина сказала – это не тембр и не манера, это потому, что он американец. Ему даже не надо стараться повышать голос – он просто как-то вот так существует, громче, чем остальные, пружинистее, ему все немного более любопытно, и он охотнее других смеется над моими ебантяйскими шутками. А мои шутки становятся все тупее, потому что я дико нервничаю, когда он стоит рядом. Полина видит, что я пялюсь на него, пока он заполняет свой чек-лист. И я знаю, что на камере это тоже видно. Вчера он прибежал к нам обратно и попросил свой сданный реджистер, сказал, что забыл что-то там дописать. И я встала во весь свой ебантяйский рост, открыла свой дебильный рот, и сказала: а голову ты дома не забыл?
????
????
Пристрели меня, пожалуйста?
А Брэндон рассмеялся. Он всегда смеется, когда я шучу, энергично машет рукой на прощание, первый здоровается – он дико хорошо воспитан, он никого не обходит вниманием и никогда не забывает улыбнуться в ответ (кроме вчерашнего дня, я не знаю, почему его переклинило). Ученики его обожают.

Я могу сейчас написать трактат о Брэндоне и описать, как он заходит в коридор, здоровается, говорит «маркеры», потому что я всегда их забываю, и поднимает на меня глаза, и как я стрелой несусь к стойке, если он подходит туда в мое присутствие, потому что я не могу позволить кому-нибудь еще с ним разговаривать. Я не знаю, зачем я это делаю – я просто села в эту тележку и несусь по рельсам, не держась, не глядя вперед, - просто наслаждаюсь поездкой, на самом деле. Я не думаю, что у меня это серьезно. Я просто влюбчивая, я падка на вежливость, скромность и хорошенькие лица, мне нравится быть влюбленной, потому что по жизни это мое главное топливо. Когда я в кого-то влюблена, я могу сворачивать горы, и мне вовсе необязательна взаимность. Мне просто надо иметь свой объект перед глазами. Если он будет хихикать над моими ебическими пассажами, раунд бонусов. Все.

Эти реальные люди вытесняют из меня все воображаемое, я чувствую, как мой привычный мир комфортного одиночества и гиковских ритуалов прямо трещит и разваливается под напором новой жизни. Ничего, он соберется обратно, если все пойдет наперекосяк – а потом случится что-нибудь новое и возбуждающее, и он снова падет – а потом соберется заново. И так до самого конца.

Я иду до офиса мимо театра Миронова, одного из самых красивых зданий в Петербурге, и по утрам, когда еще темно, не могу оторвать от него глаз. Дни теперь будут становиться длинее, темнота будет отступать, и мы, наверно, не заметим, как придет весна, и все это дело потечет еще сильнее, чем сейчас. Пездюки начнут оформляться на летний лагерь, сдавать финальные тесты, может быть, к тому времени меня уволят, может быть, я буду мертва, а может быть, я буду гулять с Брэндоном, а может, не буду, может, он окажется геем, а может, ничего не изменится, и я так и буду пялиться на него, а он будет с непониманием смотреть в ответ. Эта неизвестность делает меня сдержанно счастливой, потому что я все еще мертва внутри, но останки мои чувствуют, что по костям метет ветер, который когда-то доводил меня до тошноты.

URL
   

НП

главная