URL
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
19:49 

О том, как как как как блять

Я всегда думала, что ты будешь успешным тм взрослым человеком, если по пути к старости не потеряешь никаких кусков и доберешься до смертного одра относительно целым. Руки, ноги, голова, все на месте. Я была довольно тупым ребенком. Очень скоро я обнаружила, - и мне еще не было восемнадцати - что целым оставаться невозможно, и вообще, весьма мал шанс того, что ты дотянешь со всеми конечностями хотя бы до двадцати. Те, кто утверждают, что они не инвалиды, что из них не выдирали здоровенные куски и не отламывали от них маленькие кусочки, врут, потому что храбрые, либо пока еще не оправились от болевого шока, потому что тупые.

Был у меня друг детства. Из тех, что учит тебя всему. Я на два года и десять дней младше него, и если я оглянусь на свои ранние годы, годы детства, там везде будут его следы. Да нет, даже не следы - там его путь. Мы провели, тесно сплетенные, вместе, шестнадцать лет жизни, встречаясь практически каждый день, потому что жили на одной улице. Шурик научил меня шутить. Научил меня хрюкать. Научил меня танцевать пальчиками. Он рассказал мне о Моби и Раммштайне. Он показал мне, как смотреть кино и играть в приставку. Он учил меня переходить дорогу на зеленый и кататься на велосипеде. Он учил меня есть чипсы с беконом и переживать долгие переезды на машине из Петербурга в Тверскую область, считать коров, заслушивать одну кассету до кровавых соплей, ловить рыбу, скакать по камням, спасаться от Роминой таксы, которая все пыталась меня трахнуть, смеяться над звездами, никогда не класть ему голову на плечо, не бояться кошек, и ходить в магазин. Играть в камень-ножницы-бумагу-бутылку-колодец-фантик-спрайт-отвертку-ящерицу-сено.

А седьмого августа я узнала, что он женился и улетел в Грецию, просто говорю.
Мы не разговариваем месяцами, а когда разговариваем - это моя инициатива, когда я пишу ему, что он снится мне и надо бы иметь совесть и видеться хотя бы иногда. Мой запал никуда не пропал. Я все еще маленькая девочка, которая жаждет узнать от него что-нибудь новое. Как кататься на велосипеде всю ночь напролет по парковке у супермаркета. Как играть в Need for Speed и смотреть порнуху в гостинице, пока взрослые на дискотеке. Как качаться на толстых цепях в парке и кататься на роликах. Я все еще помню, как пахнет в его комнате, где одна сторона обклеена рыжими обоями, а другая - синими. Я все еще помню, как он поднимает левую руку и крутит запястьем, чтобы сбить браслет часов, и я делаю так же, потому что подцепила это у него. Я много чего подцепила у него. Я все подцепила у него.

Возможно, в скором времени, когда я окончательно оправлюсь, я осознаю, что Шурик оторвал от меня самый большой кусок, и выбросил его, и теперь я хожу, перекосившись на один бок, потому что у меня не хватает нескольких ребер и большей части живота, по самые бедра. Я не понимаю, куда делись в его памяти годы детства, которые мы провели вместе, во что сворачивается человеческая память и преданность, и благодарность, пока мы живем и взрослеем. Я все еще могу найти дорогу к его дому, кинуть куском льда в окно и качаться на качели, ожидая, пока он выйдет, я ничуть не изменилась, и я все еще жду своего второго пилота, чтобы проектировать план гигантского гипермаркета, в котором будет площадка для детей и бассейн с шариками.
Что произошло с ним, мне неизвестно.

Если он не поддерживает меня в заверении нашей дружбы, значит, мне нечем засвидетельствовать то, что я вообще жила эти годы. Когда человек делает вид, что никогда не знал тебя, и разговаривает с тобой, как чужак, хотя ты прекрасно помнишь, как он, маленький, сидел за столом и обмазывал свое лицо курагой, ты просто теряешься и ставишь под вопрос собственную адекватность. Когда его невеста, ни разу тебя не видевшая, ненавидит тебя за то, как он подал тебя перед нею, и забирает его, забирает с потрохами, с руками и ногами и всеми его кусками, вместе с воспоминаниями, которые ей не принадлежат, с котом, которого она уже не застала, с рыжими обоями, которые уже содрали и выкинули, с пустыми пачками Принглсов, которые уже сняли со шкафа, и с тазиком с водой, в котором плавает джойстик, и с биониклами, и с клавиаутрой, залитой апельсиновым соком, и со всеми городами лего... тебе остается только идти вперед и жить дальше, ведь ты взрослый человек, просто уже не надо надеяться дотянуть до старости целым.

18:33 

О Той Самой Футболке

Странно, когда тебе снится человек, которого ты никогда не видела в лицо. Правильно ли говорить, что он тебе снится? Пытается сниться - так будет точнее. Старается проникнуть тебе в мозг, на самом деле не имея понятия, как туда пройти. Или ты пытаешься призвать его, не имея понятия, откуда у него растут ноги и хочет ли он вообще туда.

Начали переписываться янепомнюкогда, и наша ролевая совершенно не подразумевала наличие какого-либо сюжета. Всё получилось как-то само: чуть выпил по дороге - ты же знаешь, что всегда будешь виноват!, жалуется, что ошейник натирает. !!! Ошейник не был моей идеей. !!!
Оказывается, нравится грубость. Пришлось потаскать за волосы и поизображать из себя паука, который подкрадывается сзади к Фродо, выпячивая жало, и тихо-тихо шепчет - ты же не хочешь расстраивать папочку? 183-сантиметровый отставной полковник стоит на коленях и мотает головой: не хочет. Самое забавное - мы оба знаем, что это игра, что роли у нас так, смазанные и держатся на бретельках, которые мы вот-вот отстегнём.
Потом выходит из себя, заваливает моего Джима на живот и имеет его до звёзд в глазах.
Потом у меня случайно вырывается - я тебя люблю - но далее уже всё не так важно, ведь мы разыгрываем один вечер около недели, медленно, тянем, раздумываем, как-то так получается - заполняем собой всё пространство.
И в какой-то момент я обнаруживаю, что обновляю страницу в ожидании ответа уже полчаса. Сама тяну сутками, потому что плохо, потому что нцу отыгрывать, когда ссоришься с родными, вообще не по настроению, а потом обижаюсь, когда он молчит. Максимум - 12 часов.

Голова раскалывается. У меня болит голова уже четвёртый день подряд, безостановочно, в режиме арт-хауса - это значит, что где-то по черепной коробке бродят голые мужики и постоянно стукаются задницами о стенки, вызывая мигрень.
Наш вечер уходит в ночь, которую нам срывает - да ну нахуй, этот грёбаный Шерлок! - испытывая должное уважение к Шерлоку Холмсу, я обожаю то, как над ним посмеиваются, то, как он надоел, то, как он лишний в Морморе. Этот Шерлок Холмс. Этот Опять Шерлок. Этот Заткнись о Шерлоке. Этот Ещё Раз Ты Заговоришь о Шерлоке и Я Тебе Сломаю Шею.

И я уже не помню, сколько мы переписываемся - очень жаль, что нигде нет пометок с датами - а то так бы годовщину заебашили. Наверху, перед постом, пишу, что не отвечала так долго, потому что обстоятельства. Не знаю, волнуется он обо мне или нет, но через несколько дней снится.
И это как-то очень странно, ново, нежно. Я ведь не знаю его лица. Поэтому это - полуСебастьян, полуМойролевик, который встречает меня объятиями, в то время как я - это полуЯ, полуДжим, девушка в теле мужчины, мужчина с мозгом девушки, гермафродит, такой же, как и он. И я абсолютно голый, и в этот раз во мне совершенно нет пошлости. Он целомудренно проводит руками по моей спине, целует в ухо, шепчет, чтобы я не уходил, что любит. Я укладываю голову ему на плечо и стону - не пойму, от чего, наверно, от усталости.
И просыпаюсь.

бля, я надеюсь, мой ролевик этого не прочитает, иначе я ему больше никогда не отвечу.

15:17 

О прямой

Очень длинная финишная прямая. Хочется писать обрывочно, кидаясь фразами. Ретровейв. Слушаю несколько суток без перерыва, выбираю, выслушиваю, ищу хороший звук. Есть неплохие исполнители, которые ловят настроение того времени, но даже они не могут передать восьмидесятые такими, какие они были; а может, не хотят – в чем смысл тупо копировать звук того времени? Но ведь хочется услышать это. Если не только мне, значит, нас много таких. Но синти-поп и электронику с реверберацией сейчас найти крайне трудно.

Майти Буш. Смеюсь как лошадь. Я сейчас много смеюсь – из-за этой гремучей смеси счастья и подавленности, как от текилы с корицей, после которой точно буду блевать до утра и лежать на полу, мечтая подохнуть.

Росомаха. Пушистый и как всегда. Нуждается во мне. Заменяет ребенка.

Из детства помню: квадраты плит на домах-пятиэтажках, маленькие комнаты, спертый воздух, убогий звук из бандуры, сереющее небо и очень солнечные дни, желтый луг как на старых фотографиях, уже покрытый выцветшей пленкой времени, заводы, цеха, дым, пар, железные конструкции, бетонные постройки, высоченные трубы, уходящие в небо как Вавилонские башни; красивее, ближе Эйфелевой, хотя и Эйфелева тоже ничего. Весь мир называет ее уродливой, но мне она всегда нравилась внешне. Запахи бьют в лицо, когда сейчас катаюсь на велосипеде по промышленным районам: Финский залив, вода, река, тут же – остро – рыба, свежая, ее разрезают, потом – помойка, гниль, мусор, бомжи, старые диваны, набитые пылью старые диванные подушки, срезанные ножки кресел, дерево, шашлык, свежие весенние мокрые ветки, плюхающая под колесами грязь, слякоть, мокрая, разжиженная земля, масло на железной дороге, Юнона, машины, бензин, керосин, газы, холодный воздух, облака, Окей, овощи и фрукты с орехами и йогуртами вместе; прохладная весна, когда ветер дует прямо в шею и уши, а потом внезапно выходит солнце, и все наши уродливые дома начинают светиться, и становится очень тепло.

У Магне слегка дряблеющее лицо, когда на него светят софиты сзади и обнажают уставшую кожу, уголки губ оттянуты вниз. Когда он поднимает палец вверх, как бы говоря: сейчас мое соло, сейчас я!, он очень молодой, и двигается он абсолютно так же, как тридцать лет назад – может, поменьше двигает бедрами, а может, сейчас даже больше – я смотрю на его сосредоточенное лицо, потом он начинает кричать, петь, прыгать, и смотрит на меня, а я смотрю на него, и знаю, что такой момент случается очень редко; когда ты смотришь на человека и понимаешь, что вот сейчас, в эту короткую секунду вы думаете об одном и том же. Через день или два меня здесь не будет, так что танцуй, кричи, но только не засовывай в себя все это слишком глубоко, потому что мы уедем, уже до следующего года, а то и насовсем; никто ведь не знает, что стукнет мне в башку, или Полу – каждый концерт теперь может быть последним. Это только секунда, а потом – все, но этого достаточно; да и этот короткий обмен грустно-радостными взглядами, он приносит только счастье, потому что он настоящий. В отличие от большинства вещей, которые происходят до и после, это настоящий момент, потому что я общаюсь с человеком, а это так редко со мной происходит. Не нужно мне сто фоток с ним и автограф и чтобы он похлопал меня по спине и сказал: перестань грустить по времени, которого не помнишь, я уже по нему не грущу, живи дальше; не нужно мне, чтобы он меня убеждал в том, что жизнь прекрасна и что я просто меланхолик и в депрессии и устала – вот так, одной секунды достаточно. Это я, это мы – это так, как произошло, и ничего больше произойти не могло.

Иногда мне нравится быть взрослой и понимать некоторые вещи, потому что знание не только ранит, оно еще и дает облегчение, причем чаще, чем можно того ожидать.

Сейчас сижу и долблюсь с этим дипломом. Осталось совсем чуть-чуть поднажать, но сил у меня нет совсем. Я не страдаю, - мне просто надоела уже учеба. На все остальное энергия есть. Я накатываю по пять часов на велосипеде и духовно обогащаюсь, застревая в болоте в парке Ленина и пялясь на застроенную набережную на Маршала Захарова, выезжая из-под колес сидана на Ленинском. Все хорошо на фоне той перманентной разрухи и жопы, которой разукрашен мой мир. В принципе, все плохо, потому что я очень одинокий человек, и от этого мне грустно, и я пылающе и искренне ненавижу 97% людей, которые меня окружают, что ж; что выросло то выросло. А кто говорил, что мизантропам легко? Зато у меня есть велосипед, и весна в этом году ну просто чудная. Куча хороших-хороших дней. Мы с Эрженой ездили недавно аж на Ломоносовский проспект, это 15 километров в одну сторону, мы ехали по мостам и вдоль еврейского кладбища, это так красиво, Питер такой классный в своем упадке и уродстве, а ведь я люблю все это по привычке, как когда меня спросили: почему ты веришь в Бога? И я тогда ответила: потому что меня к этому приучила бабушка, и поняла, насколько я похерена как человек. Вот и с этими заводами так же: я люблю все эти фабрики, одновременно ненавидя их, потому что в детстве папа таскал меня на работу и в гараж. Чем грязнее, железнее и пыльнее – тем лучше. Это привычка, как у собаки, я не лучше собаки, даже намного хуже самой обычной псины, но забери у меня это – и не останется вообще ничего.

00:33 

С днем рожденья меня
С днем рожденья меня

16:57 

О мышцах

Ну вот, я и вернулась в этот мир. Хочется снова бежать и жаловаться, именно поэтому я снова купила марок, за бешеные деньги, кстати. Знаете, что меня бесит больше всего в этой стране? Что ты приходишь в магазин марок и спрашиваешь "Мне нужны марки в Лондон, какие пойдут?", а они смотрят на тебя такими глазами, как будто с их губ вот-вот слетит вопрос о том, где Лондон и, как говаривала моя одноклассница, "Лондон - это столица Парижа".
Роисся.
Горе тем несчастным пингвинам типа меня, которые были в Европе и видели, как обслуживают в других странах.
В Германии, где к тебе подскакивают и облизывают с ног до головы, смотрят в рот и предугадывают, что ты хочешь сказать - иногда даже до жуткого. И целуют на прощание, ага.
В Чехии, где ты заходишь в магазин Ив Сен Лоран в свей эээ куртке, которую носишь пятый год, и с, допустим, гнездом на башке, а тебе делают кофе и не смотрят косо и не спрашивают, не ошиблась ли ты магазином.
Во Франции, где в продуктовом есть йогурт, кетчуп, помидорный альметте, шерсть носорога, полоски со шкуры тигра, кровь Воландеморта и левый глаз Ника Фьюри.
Список можно продолжать бесконечно.
Тьфу, блять, но мы живём в России, да, где ты заходишь в магазин марок, где сидит парень, который не знает, какая марка куда должна ехать.

Вчера у меня снова был приступ паники, причём он получился совсем нехорошим, потому что застал меня не дома. Я даже не поняла, с чего он начался, потому что трясло меня с самого утра. Даже если сейчас я напрягу все свои извилины, я уже не вспомню, в каком настроении я была вчера утром. Я приехала в университет, уехала, и меня начало трясти.
Приехала в бар к брату, и там было не так много людей, чтобы вогнать меня в истерику - сам, собственно, Слава, и пара мужиком за столом. Но меня потряхивало так, будто через три минуты у меня была защита диплома.
А вечером моя лп. Со своими мелкими собаками. Со своими историями о том, как она ездила на день рождения одногруппника (которого я не знаю) за город, и там был (...), (...) и его девушка (...), у которой (...), и Господи, хоть бы на секунду я въебала, о чём она трещала.
Часов в семь я поняла, что мне надо домой, потому что, когда мы вернулись в бар, у меня уже начало свербить под подбородком, и я поняла, что вот-вот разревусь. Мои друзья имеют такую особенность: они не понимают, почему я плачу, и поэтому мне лучше не плакать при них и вообще, молчать по максимуму, чтобы не рушить их хрупкий мирок поверхностных простых радостей, таких как:
шмотки из интернет-магазина
поедем мы бухать 27 или нет
а не Дима ли сейчас выложил фотку в инстаграме
хахах, такое платьишко
Мои приступы клаустрофобии/агрофобии/социофобии, депрессивные накаты и откаты как-то совсем не в фон им там. О, и не спрашивайте, как я догадалась!
В общем, шли мы домой - Ира имеет замечательное свойство не замечать ни че го - солнце светит мне в лицо, у меня стучат зубы, я отчаянно сжимаю свои ледяные кулачки, в голове колокол с Казанского отбивает заставку Шерлока, а Ира тра-та-та-та-та-та-та, а я такая ыыыыыыыыыыыы, а Ира такая тра-та-та-та, и тут я вылавливаю из потока речи её отчаянный вопрос:
ну почему я вечно паникую?

И меня пропирает на истеричный слезливый смех. Внутри. Снаружи я просто болезненно скалюсь - так, что челюсти болят. А потом начинаю реветь. Но Ира не видит. Она продолжает болтать.

Как итог - несколько часов гробового молчания дома и отчаянно плачущая мама, потому что мой бледный перекошенный ебальник, нервно дёргающийся на каждый звук, скрыть просто невозможно. А потом моё обещание, что я не смогу ничего с собой сделать, потому что я боюсь боли. Любой. Я слишком труслива для самоубийства, так что всем, кто якобы волнуется обо мне, можно выдохнуть: мне придётся коптить небо ещё очень долго (если у меня нет рака мозга - см первую запись в этом дневнике).
Правда в том, что я медленно тону прямо в воздухе, и было бы очень славно, если бы я понимала, что является причиной. Когда не знаешь, с чем борешься, это самое паршивое. Я лежала в кровати уже без надежды заснуть, слушая, как мой череп раскалывается на четыре части, и думала - и от того, что я думала, мне было только страшнее.
Мне ничего не нужно.
Я никого не люблю.
Ага, даже Эндрю Скотта.
Меня всё пугает.
Утром, скорее всего, я нарушу обещание и брошусь под поезд в метро. - это пиздец как страшно - планировать собственное самоубийство.

Я ещё никогда не была так близка к серой тонкой линии, отделяющий меня от сумасшествия, где само сумасшествие равняется смерти. Я, правда, не подозревала, что сегодняшний день наступит. Всё казалось мне настолько нереальным, я сама была такой нереальной, что я даже не чувствовала, как я себя щипала. Я не узнала пару лиц, когда залезла в интернет вечером. Мне казалось, что я вишу где-то под потолком, фантомными глазами глядя на занавески, и самое гадкое: моя чувственная часть сознания совершенно отключилась. Говорят, что, мол, надо бороться и выживать - но когда ни в чём нет смысла, сама установка бороться гаснет как последняя спичка. Зачем, если нахуя? Жизнь обесценивается, при этом конец видится чем-то настолько страшным и непоправимым, что от страха глаза выпадают.

Ну, короче, сегодня у меня ломит всё тело - от того, что я сжималась в клубок, сидя на полу, а от коллапса мыслей очень болит голова - уже почти сутки - в носу сонливость и полнейшая потеря пространства и времени в голове. Видела знакомого парня в метро - так и не поняла, он или нет - как будто участки памяти выгребли.
С другой стороны, это интересно: чувствуешь себя отформатированным компьютером и наблюдаешь, как работа медленно начинает восстанавливаться.
Не то, чтобы я прямо так рада, что сижу такая перед компом и пью чай.
Всё вокруг так же бесит и раздражает и ранит и душит.
Вся эта запись - сплошное позерство. Я вообще не должна этого писать. Но я лучше понапишу этой хуйни на русском в дневник, чем загружать этим Эндрю.

04:45 

Чё то как то фу

была влюблена в этот небритый ебальник /О\

12:19 

О космонавте Юре

Я быстро привязываюсь к людям. Сегодня, когда я шла с работы утром, загребая розовыми новыми кроссовками грязь, и нелепо матерясь про себя, я думала: вот поэтому я шлю нахуй всех людей и не выхожу на контакт. Потому что я быстро привязываюсь к ним, а потом мы просто уходим друг от друга, как две палочки в разных лужах!
Да, он был нашим Биг Кахуной. Он был старшим по смене, и он помогал мне во всем. В работе страховой сервисной компании все просто на первый взгляд, и просто на второй взгляд, да и в принципе все просто, но я постоянно туплю. Он помогал мне с полисами. У него в голове вся матчасть по тонкостям всех 100+ страховых компаний, с которыми мы работали. И он никогда, ни разу за три месяца не сказал мне "сама иди посмотри" или "не ленись и сама сделай". Он сразу понял, что мне просто вломак читать все эти бесконечные порядки взаимодействий... и правила страхования... 100+ страховых и у каждой по 60 страниц правил. И Юра помнит их все. И всегда говорит мне. Я называла его Биг Кахуной, это значит - Вождь. Он был нашим вождем. Он всегда приходил на работу и уходил с нее легким, подскакивающим шагом, налегке - я ни разу не видела его с рюкзаком или сумкой. Сунув руки в карманы, он снимался с места и просто утанцовывал, а я плелась за ним, натягивая пальто, натягивая лямки рюкзака, вороша рукой в кармане в поисках магнитного пропуска, а он отклонялся назад, и умудрялся открывать мне дверь, пропуская меня при этом вперед.

Мы втроем с мальчишками обсуждали на работе все от эрекции в космосе до терроризма. Мне везет на интересных собеседников. Антон - синестетик, как я: от высоких нот у него кислеет во рту. Он фанат электрической теории возникновения Вселенной. Он ходит с розово-седыми волосами, всегда в одной и той же толстовке, и громко матерится на застрахованных, но лучше всех с ними разговаривает. Он эмпат, диванный бунтарь и музыкант. Он знает просто дикую кучу всякой интересной хуйни и никогда не стесняется спорить.

Юра с любовью вспоминает армию, сидит тихонько, и только когда я кричу ему: Юра! он сразу вскакивает над нашими перегородками и начинает ходить взад-вперед, сунув руки в карманы, и вслух рассуждает, так самоотверженно, отвлекаясь от собственных дел, полностью выкладывая все, что знает - вне зависимости от того, умный вопрос я ему задала или тупой. Он настоящий вожак. Он внимательно слушает, по-доброму возражает и не боится признавать, что чего-то не знает. А я постоянно делаю вид, что все знаю: я хорошо строю из себя невозмутимость, и поэтому он думает, что я умненькая.

Ну вот, а теперь я уволилась. Я очень привязалась к ним обоим, но к Юре больше. Может, потому что у него волосы черные, как уголь, или потому, что он картавит, а у меня слабость к картавым людям, я не м о г у. Он так просто и красиво сморщился и ругнулся, когда я сказала, что буду писать заявление, а утром обнял меня на прощание и сказал: выбирай сама. Мудрый он мужик, Юра. Какой-то глубокий и скрытный, и веселый, но при этом резковатый в чертах. Я бы не хотела услышать, как он злится, потому что он при мне ни разу ни на кого не орал. Однажды я застала Антона в слезах от смеха. Он покатывался с Юры, который разговаривал по телефону с очередным наглым мудаком. Я не услышала даже ничего особенного - кроме привычного услужливого тона. Антон сказал: ааа, у него пригорает. Я впервые слышу, чтобы он был в такой ярости. И тут я подумала, что не хочу попасться ему под горячую руку.

Потом мы пытались приседать на одной ноге, и я ожидаемо угарно опрокинулась за стол. Только ноги взмыли в воздух. Антон взорнул птеродактилем и снова принялся угорать. Этот парень ржет надо всем, за что я его дико уважаю. А Юра вот кинулся меня спасать. Он джентльмен. Я буду очень по ним скучать, поэтому - нахуй людей! Они становятся такими многогранными и хорошими для тебя, и такие моменты, как когда, например, Юра через меня переклонялся и делал что-то на моем компе, будут меня еще долго мучить, без какого-либо практического результата.

P.S. Юра пытался запуститься в космос, поворачиваясь на 360 градусов на бегу, вылетел в коридор, врезался в принтер и уебался на пол. Юре 24 годика. Птеродактиль Антон чуть не помер от смеха.

15:09 

Об искусстве беседы

Мой дядя, вероятнее всего, самый ужасный собеседник из всех, кого вы потенциально можете встретить в своей жизни.
Каждый раз, когда он уходит из гостей, я остаюсь наедине со звоном, который звучит в моей голове, и я спрашиваю себя: как? как он это делает?

Я люблю его, и он любит меня. У нас очень дружная семья, нам всегда весело вместе. Мы с ним команда. Мы ездили с ним путешествовать, и мы жили вместе, и мы любим вместе проводить время. Но это - и быть подходящими друг другу собеседниками - разные вещи.

Он не умеет слушать. Он не умеет говорить. Он не умеет выдерживать мысль. Он хаотично разбрасывается темами и мыслями, внезапно прерывается, замолкает, переводит тему, потом вспоминает и начинает все заново. Он постоянно повторяет одно и то же, чаще всего это - бессмысленные вещи.

Возьму примером сегодняшний день.

Заходит в квартиру:
- Деньги. Давай, давай, я быстро, и уйду.
Раздевается, я даю ему деньги (он купил нам сосиски, потому что нам было лень идти в магазин, и принес их сегодня).

Он говорит, что сейчас же уйдет, потому что торопится в бассейн, но раздевается и проходит в комнату.

- Очень плохие, слушай, Э съела пару, так ее тошнило, она даже... [далее по теме. я понимаю, о чем он только потому, что он писал мне в телеграме о том, что Э поела этих сосисок, и потом ее тошнило. причем он писал теми же словами]

Добавляем сабж. Любимая тема - работа.

- Ну как на работе дела? как дела там? как дела? чего делают ученики? дают учениша?

у нас свой дурацкий язык, в котором мы прибавляем ко всем словам суффикс "ыш/иш". Таким образом можно строить глаголы, существительные... можно делать субстантивированные прилагательные (давать хорошыша - переживать какое-то позитивное волнение). Так что слова на -ыш вообще меня не раздражают. Дело в другом.

Не давая тебе шанса ответить на свой предыдущий вопрос (Ну как на работе дела? как дела там? как дела? чего делают ученики? дают учениша?), он задает следующий:

- ну как вы тут живете?
мы въехали в эту квартиру 3 года назад. Естественно, мы не только уже отвечали на этот вопрос не один раз, но и справляли новоселье непосредственно с моим дядей. Боже, да он приходит в гости каждый день. Он живет на соседней улице.


- Ну как вы тут живете? хорошо все? когда обои будем клеить?
- еще не купили обои-то.
- А чего

............................................................................

время вернуть предыдущий топик, чтобы не дать беседе утонуть в скукоте.

- все-таки нет.
- что нет?
- не стоит есть эти сосиски, дрянь они, вообще, не знаю, зачем купил их, че вы их едите, фигня вообще.

когда реплики сыплются из него как горох, можно просто затихариться, и оно пройдет само собой. Можно ждать следующего вопроса и снова возвращаться к беседе. Когда ему надо пожаловаться, он, как правило, не нуждается в обратной коммуникации, но вот во всех остальных случаях...

он требует подтверждения.

- Снег выпал. Да?
смотрю на него.
за окном лежит снег.
- ...да?
- дрянь сосиски. на работе нормально все? как там учениши? дают учиша? да?
- да...
- да? хорошего или не очень?
- норм...
- или так себе?
- нормально все у них
- или не очень? хорошего? м? да? хорошего?

непривыкший человек выпадет в осадок.


Он продолжает свиристеть на своей дудочке, и, казалось бы, с его обилием любопытства и всевзможных допросов (от как дела на работе до что это за майка на тебе), он на самом деле не слушает, что ему говорят. Он спрашивает, просто чтобы спросить что-то. Переспрашивает, потому что как будто бы не воспринимает ответ. Он перестает слушать, когда произносит последнее слово.
Когда я пытаюсь ему сказать что-то действительно важное, и, тем более, рассказать о том, что мне интересно, информация отлетает от него как камушек от стены. Глухо. Ноль. Контакта нет.

Он часто приходит, когда я смотрю что-нибудь, потому что я постоянно что-то смотрю (я же задрот), и, повинуясь порыву задавать вопросы, он спрашивает:
- что это? это че такое? че? что это такое? - иногда мне кажется, что он думает, что я не понимаю, что он спрашивает, поэтому он за раз выдает все возможные формулировки одного и того же запроса информации.

Когда я отвечаю, он либо не реагирует, либо за милисекунду приходит к выводу, что это какая-то гадость и фигня. Фильмы для него делятся на две категории: гадость (если драки , кишки, котики, слизь) или фигня (все остальное).
Пытаться рассказать, про что, кто, куда, зачем - изначально идиотская идея.

Сегодня особенный день. Снег выпал потому, что небо, увидев трейлер ВБ, стрессануло, и с него посыпалась перхоть. Поэтому я решила, что пора трейлер пересмотреть. Иногда у меня еще случаются порывы делиться с ним моими переживаниями, любовями, волнениями - семья, все-таки.

Он демонстративно рассматривает мои обои. У него нет такта.
- перестань кричать. а чего ты так обои-то налепила? половина на половину.
(эти обои я наклеила три года назад, когда въехала сюда, и с тех пор он каждый раз спрашивает об этом, когда находится у меня в комнате)
- перестань. да хватит кричать. ты че кричишь-то? чего ты кричиша даешь? - (надо отдать ему должное: он почти НИКОГДА не злится по-настоящему. Он гуфбол. Он никогда не ругается, и отходит за 0,3 секунды). - чего так наклеила-то? ты когда просыпаешься, не думаешь: ой, че это, там человек-паук, а тут... Егор когда приезжает, где сидит? тут? или там? он тут сидит, а смотрит туда? или сидит там, а смотрит сюда?

Я смотрю трейлер, но даже в этой стадии сосредоточенности я должна слышать, что он говорит, иначе он зациклится на одном вопросе, начнет повторять его со скоростью света и, чего доброго, еще откроет тут червоточину. Обычного "ага", "мгм", "да" и "там" обычно достаточно. Он ведь бормочет, чтобы бормотать.

Потом он понимает, что меня больше интересует мой комп, и спрашивает:
- это что?
(я ответила ему 15 минут назад)
Я снимаю с паузы, и мы смотрим серию ахс. Через минуту он бьет по клавише паузы.
- хватит. че-то фигня какая-то.

так же внезапно как появился, он решает, что пора идти. Он может встать со стула так резко, что, грешным делом, подумаешь, что обидела его чем-то. Особенно если вкупе с подъемом идет его привычная фраза "все, пойду я отсюда". Но это просто его клич, что пора идти в бассейн.
Он вскакивает, как будто только что вспомнил, что бежал спасать Нью-Йорк от инопланетян, и несется в коридор.

Пока он одевается, самое время пробежаться по всему, что он говорил мне сегодня:
обои
человек паук
сосиски
обои
егор
бассейн
обои
сосиски
как дела на работе
как вы поживаете
обои
сосиски
как дела на работе


Я могла бы еще долго рассказывать. Он вскидывается, когда я выдаю неожиданное междометие, которое не очень применимо протоколу беседы. Например, если мы обсуждаем, как дела на работе, и я потягиваюсь и издаю какой-нибудь пронзительный звук типа "ааааууу", он не может соотнести это с моим потягиванием, и начинает спрашивать, почему я это сделала. Что? На что это был ответ? Почему? Что я имела в виду?

Люблю его. Гуфбол. Успешно разрушает мою нервную систему с 1994 года.

20:22 

о Честере

Теперь мне хочется возвращаться в свой старый район, который я называю Адской Кухней Петербурга. Потому что там все еще грязно. Уныло, голо и серо. Раздолбанные скамейки и побитый асфальт, заплывшее небо, низкие тучи и потертые стены, сссровские магазины и новые магазины на их местах, дешево украшенные в фальшивом порыве. Грязнущая речка, запутанные прямоугольные улицы, нависающие дома и валяющиеся высоковольтные провода, прямо на земле. Скрипящие качели и заброшенные скейт-площадки. Изрисованные помойки и мокрая земля. Они могут построить сколько угодно торговых центров, и положить новый асфальт, заменить все детские площадки на пластмассовые, чтобы все везде выглядело одинаково и ядовито, могут стричь кусты и убивать бродячих собак, продавать квартиры и открывать булочные на их месте, но сердце нашей Адской Кухни не изменится. Чтобы сделать из Чистилища Новую землю, надо будет снести его подчистую и убить всех, кто когда-то знал эти улицы.

Понадобится засыпать нашу реку песком и снять клетку с ее рукава, снять все плиты, скользкие, пологие, - с берега, унести наш бетонный трон. Я ходила туда на днях, потому что я там росла, и пока я переживала каждую колючую ветку шиповника, каждую скрипучую качель, пока я смотрела в те слепые окна, уходящие в серые квартиры, Честер был со мной. Я вернулась туда без него впервые, и район был пустым. Иры не было дома, я звонила в домофон, потому что мне надо было умыться перед тем, как идти домой. Я пошла к реке, на плиты, и распивала там вино из термоса, немного отлив в воду, потому что так делают, когда погибают воины. Пить в одиночестве, мне говорят, всегда плохая идея, но мне больше нравится так. Я не умею быть собой с людьми. Я сидела на бетонном троне и стучала о него бутылкой пива, потому что у меня не было открывашки. Я кричала на реку, и люди разбегались у меня за спиной, а некоторые - останавливались и смотрели. Но в нашей Адской Кухне это нормально. Просто приди туда - и ты увидишь: там время остановилось в 2008 году, и это место полно отбросов, несчастных, изгоев и алкашей, таких как я когда-то. Вот, прошло девять лет, и я уже другая, живу в хорошем месте, где чистые дороги, много зелени и цивильные люди, - но я вернулась туда, потому что это наш дом.

Последние несколько дней я провела в шоке. Я пытаюсь найти ответ даже не на насущный вопрос - как, за что, как же так. А понять, что мне делать дальше. Я как будто не могу открыть глаза. Я шла по улице, и вдруг меня сзади огрели кирпичом по голове, и я ослепла от боли. Я метаюсь по улице с пылающей головой, выкрикивая нечленораздельную симфонию боли, по куплетам, и брызгаю вокруг слюнями. Я в шоке! Я в шоке. Я в плохом шоке. Я не знаю, что происходит. Мне выбили мозг.

Самое обидное - это уже было хорошее лето. У меня все было так хорошо. Я радовалась каждому дню, и мне казалось, что жизнь будет продолжаться так же. Я стала довольно невосприимчивой к обидам, которые наносят мне люди. К их оружию. К их вранью и их разочарованием, потому что меня не очень интересуют люди. Я научилась им не доверять. Мой разум создает и всегда создавал вокруг меня очень прочную броню, и поэтому мне всегда было комфортно быть с самой собой и Чарли. Мне не нужны были другие - мне нужны были мои воображаемые друзья. Я только не рассчитывала, что на мой идеальный, надежный, радужный, прекрасный мир можно повлиять извне. Что столпы, на которых он стоит, могут упасть. Причем этот - это не просто трррах - и веранда покосилась. Мне кажется, это был один из центральных столпов. Этот чип отрубил все хеликерриеры разом. Это была несущая стена, убрав которую, ты обрушил все потолки. Все упало - мой прекрасный, зеленый, теплый, дождливый июль, мое творчество, мои мечты, мои силы. Я кричу - но это не помогает. Я рыдаю - но это не помогает. Я наспех сочиняю свои сумасшедшие истории в голове, фантазирую, как я обычно делаю, пишу бесконечные сценарии - но они в этот раз не меняют реальность, потому что в этот раз речь идет не об установке сознания.

Я не должна была вырастать такой. Мне надо было больше времени уделять своим социальным связям. Надо было быть нормальной - общаться с людьми, искать себе мужика, больше пить с друзьями, ездить в Москву на сапсане, вникать в чужие проблемы, окружать себя идиотами и всем им доверять. Мне надо было опустить свою элитистскую голову пониже и засунуть свою исключительность, свои разноцветные галактики себе в задницу, опуститься на средний уровень и вторить голосам, кричащим, что смерть незнакомого тебе человека не должна тебя трогать. Мне надо было расти другой, надо было гнать их всех ссаной тряпкой из своей головы, и когда я была одинока, надо было идти и вливаться в чей-нибудь социальный протокол. Смотреть анимэ или там не знаю, ехать в летний лагерь. Не слоняться по району, впитывая желтый свет солнца, под руку со своими преданными призраками, не давать им нести себя, не давать им вытаскивать себя. Вместо того, чтобы писать 200 страничные книги и переводить тетради, мне надо было просто начать курить и заниматься сексом. Вместо того, чтобы теперь подслеповатой от боли стоять посреди комнаты, я бы сейчас сказала "эээх, блять", и пересмотрела бы какие-нибудь клипы.

Это точно? Да. Ты уверена? Да. Ты точно уверена? Да. Точно он? Да. Тот самый? Да. Точно-точно? Да. Такое возможно? Да. А он точно мертв? Да. Вот тот самый? Да. Точно?


Мне стыдно за себя и свой образ жизни, и еще я испытываю чувство вины, и еще я ненавижу свою бабочкину кожу, но я не могу отказаться от Урбанистического пейзажа, и перестать любить плиты и оранжевые автобусные остановки. Я просто думала, что он всегда будет - просто будет. Это все, что мне было нужно. Но оказалось, что у него была свободная воля и собственные мнения. И я его не виню. Мне просто хотелось бы как-то его спасти, просто чтобы был. Чтобы был здесь.

Умереть - вы, конечно, не умрете, - сказал доктор, - но к сожалению, вы будете хромать до конца жизни. Как - до конца конца? Да, до конца конца. Хромать. Всегда. Мир снова станет спокойным и хорошим. Он отстроится обратно - мои призраки меня не для того воспитывали, чтобы я ломалась. Июль снова будет прекрасным, и я снова буду чего-то ждать. Но я буду хромать, до конца жизни. А пока что я просто не знаю, что делать.

18:54 

О the Smiths

Наши музыкальные вечера прекрасны. Я не знала, что он может читать рэп полчаса подряд и совмещать Кендрика Ламара с Блинк 182, перемешивать их с такой легкой руки, что даже не улавливаешь перемены настроения. Все начиналось как ночь поп-панка, с фол аут боем и саундтрэком к Сверхъестественному (Нед никогда не смотрел Сверхъестественное и ничего о нем не знает; он АМЕРИКАНЕЦ), а потом внезапно хрясь - сорок минут мы обсуждаем войну и мир
ты не замечаешь этого, и в целом это не сильно ощущается, но да, - мы живем в самое мирное время за всю историю человечества. У нас уже семьдесят лет не было развязано ни одной - широкомасштабной - войны. А холодная война? Я говорю о ядерном оружии и геноциде. Мы живем в самое беспрецедентное время в истории Земли.
Я не знаю, правда это или нет; потом играет песня про 9/11, а потом он внезапно входит в раж и крутит целый альбом Ламара, с жаром доказывая мне, что на сегодняшний день на хип-хоп сцене просто нет человека талантливее него. Я лежу, уткнувшись лицом в его руку, которой он пытается меня задушить в порыве объятий, и не могу перестать смеяться, потому что он на удивление очень хорош. Я думаю: редкий сотрудник нашей школы в курсе, что Джордж умеет лаять как корги, а Нед - читать рэп полчаса без остановки и почти без запинок. Это удивительно. Война, стрельба в американских школах, киндер-шоколад, рэп и рабовладельчество.

В его спотифае куча всякой разной музыки. Это мне нравится. Мы с ним слушаем вообще все подряд, столько жанров - с такими вот внезапными переходами, что сложно угадать. И вдруг он подрывается, и говорит: слушай, это тебе.

I got to regret right now (I'm feeling this)
The air is so cold and null (I'm feeling this)
Let me go in her room (I'm feeling this)
I wanna take off her clothes (I'm feeling this)
Show me the way to bed (I'm feeling this)
Show me the way you move (I'm feeling this)
Fuck it it's such a blur (I'm feeling this)
I love all the things you do (I'm feeling this)

Fate fell short this time
Your smile fades in the summer
Place your hand in mine
I'll leave when I wanna

Where do we go from here
Turn all the lights down now
Smiling from ear to ear (I'm feeling this)
Our breathing has got too loud (I'm feeling this)
Show me the bedroom floor (I'm feeling this)
Show me the bathroom mirror (I'm feeling this)
We're taking this way too slow (I'm feeling this)
Take me away from here (I'm feeling this)

This place was never the same again
After you came and went
How can you say you meant anything different
To anyone standing alone
On the street with a cigarette
On the first night we met

Look to the past
And remember her smile
And maybe tonight
I can breathe for a while
I'm not in the seat
I think I'm fallin' asleep
But then all that it means is
I'll always be dreaming of you


И подпевает. И я снова думаю: расскажи я кому-нибудь об этом - люди бы с приступами ложились. Мне столько рассказывали про Неда, про этого мрачного Неда, про этого грубого саркастичного козла, который бродит как привидение по офису с бутылкой воды и ни на кого не смотрит.

Другую песню он выдвигает в качестве того, что мне может понравиться. Я шазамлю и кричу, что не люблю Смитс, что его очень удивляет. Ну да, не люблю, они слишком дженерик как по мне, понимаешь? Но намного сильнее меня возмущает то, что я слышу:
увези меня куда-нибудь
куда-нибудь, мне все равно, все равно, все равно
я не хочу возвращаться домой, это не мой дом
увези меня куда-нибудь

И я говорю: неужели я похожа на человека, которому нравятся несчастные песни и загробные голоса? Эдвард с такой невинной невозмутимостью, не задумываясь, отвечает "да", что мне хочется расплакаться. Мне тоже такие песни нравятся, - говорит он. У него есть какое-то понятие о "нас": нам с ним нравятся несчастные песни. У нас часто меняется настроение. Мы можем одеваться как хотим. Мы должны уехать в Норвегию в качестве беженцев.

Даже не знаю, почему я расстраиваюсь из-за этой песни: от того, что она грустная, или от того, что она действительно мне понравилось, то есть, он был прав. Когда меня раскрывают, я чувствую себя побежденной. Во мне больше не остается ничего интересного. Мои красные волосы, мои маленькие руки, мои тайны уходят. А я не хочу, чтобы
ну, не хочу становиться basic bitch. И я не хочу выглядеть несчастной, человеком, который на полном серьезе может умолять кого-то: забери меня куда-нибудь, мне все равно куда, забери меня отсюда. Я никогда никого не умоляю, и на самом деле, я очень мало позволяю людям. Но он как будто заглянул мне под кожу, сделав вид, что так оно и надо, как будто бы зашел в ванную, пока я там мылась, и сделал вид, что не увидел ничего особенного.

Люди замечают. Они спрашивают меня о Неде. А что, он правда так может - общаться с кем-то, улыбаться? Они смотрят на меня, порой так сосредоточенно, что чуть ли не рожают, и я думаю, заглядывая в их черепа и с удовлетворением осознавая, что они в мой ни за что не пролезут, что они могут думать что угодно. Но они не осознают, до какой степени в наших отношениях все ебнуто-запутано, как все сложно, как все доверительно и трудно, и странно. Я точно знаю, что он замер надо мной, пытаясь развернуть к себе лицом, я знаю, что на несколько секунд, взяв меня за плечо, он думал, а не совершил ли он ошибку, не будет ли он о ней жалеть. Люди постоянно спрашивают меня, пытаются понять, что между нами происходит, и я говорю: мы друзья. Но это неописуемая неточность, и если бы я знала, в чем она заключается, я бы тоже, конечно, не сказала.

21:12 

Об эмоциональном единстве

Джордж уже собирается уходить, кивнув мне. Он говорит по телефону. Я вспоминаю, чего от него хотела, и вскакиваю к нему.

Джордж!

Он сразу же кладет трубку, как будто он уже договорил. Скупая правда в том, что я бываю в Бакунине в состоянии подпития, и я помню то место, где этот паб стоит, но как до этого места идти – у меня ни малейшего понятия. Джордж задирает светлые брови, но он с удовольствием идет рядом со мной к калитке Оранжа. Нахрен, нахрен из этой школы. Домой или в бар. Он с удовольствием молча курит рядом со мной – курил в понедельник, когда мы с ним вдвоем торчали в абсолютно пустом дворе, в пустом холодном воздухе, окруженные тихо плывущими перепуганными призраками, когда я уселась задницей на ледяные ступени, и он только вздыхал. В понедельник, третьего апреля.

Каких-то целей в своей жизни я достигла. Когда включаешь флэшбек, он всегда (если это что-то на тему достижения поставленных целей) начинается с кадра: Нед бьет кулаком по стойке. Живешь мечтой!
Суббота. Форно Браво. В пиццерии пахнет мокрыми дохлыми кошками, у меня грязная голова и мигрень, и Нед умоляет остаться и досмотреть футбол. Я только что сказала, что когда была ребенком, представляла свою взрослую жизнь именно так: что-то наподобии «Друзей», когда днем герои занимаются всякой неинтересной хренатенью, а вечером сидят по барам со своими приятелями по несчастью, а вокруг них сидят такие же неудачники. Не знаю, достойная ли это картина, но так или иначе.. Нед рассмеялся саркастично и с грустью, и сказал: так ты живешь мечтой? Мне бы так…

Сейчас я жду его, сидя в баре, и делаю домашнее задание. У меня малиновое пиво и большой учебник English Unlimited. И синий пиджак. Позади меня какие-то ребята обсуждают каучсерфинг. Я люблю Бакунина за то, что во всю стену здесь висит полотно-иллюстрация с обложки Поющих лазаря. Иногда я хочу взять эту книгу в руки, качнуть ее, открыть с любой страницы и прочесть пару строчек, и осекаюсь, вспоминая, что подарила ее Марьям. И мне все еще стыдно.

Потом Нед приходит и обрушивает на меня все. В какой-то момент мне так плохо, что я хватаюсь за свой бокал, пока он держит голову, и пытаюсь допить пиво, но у меня истерически сокращается глотка, и я чуть ли не давлюсь. Мне надо на воздух. Я выхожу на улицу в футболке, вытряхиваю из контейнера испортившиеся за день блины и, возвращаясь, провозглашаю: блины испортились. Он смотрит на меня внимательными глазами. Что бы ни происходило, этот человек всегда смотрит на меня внимательными глазами. Что бы я ни говорила.
Я говорю много всякого, - признаюсь я, и он фыркает, прыскает, смеется. Мне это нравится. Мне нравится тебя слушать.

Еще он говорит: если честно, если ты сейчас выйдешь отсюда и больше не скажешь мне ни слова, я буду абсолютно опустошен. Ты самый близкий человек для меня. Ближе нет просто никого. Лиза боится терактов и сидит дома уже почти неделю, и ее невозможно вытащить. Вика курит травку прямо в квартире. Леша уехал. Уильям распространяет на него своих ненормальных учеников как споры ветрянки, и они приклеиваются к нему, требуя индивидуальных и интенсивов, и индивидуальных интенсивов, и интенсивных… индивидуальных.

Нед, ему вообще нравится делить людей. Давать людям номера, расставлять их по полкам. Может быть, так легче, а может быть, это просто логически выгодный выход, ведь у него слишком много людей. Их так много, что ему надо знать, кто его лучший друг №1, а кто - №2. Но потом он говорит: ты не можешь так со мной поступить (не замечая, как неиронично отзеркаливает мои собственные слова); ты самый близкий человек для меня. Я постоянно о тебе думаю. О боже мой. Он берет меня за волосы. Он пытается найти натуральный цвет моих волос, нагибает мою голову и смотрит мне в макушку. Ты не можешь так поступить со мной. Я скучаю по тебе – по нам.

Не сговариваясь, мы говорим, что нет никакой концепции «мы»; я в метро – Брэндону. Он в кафе – Полине. Я в баре – Кевину. Позже он – Кевину, там же. Но когда мы снова вместе, мы опять появляемся. Может быть, потому что это сложновато объяснить в контексте между отношениями и дружбой.

Ты же знаешь: ты можешь позвонить мне в любое время дня и ночи, и я прилечу сразу же. В ту же минуту. Ты знаешь?
И тут я понимаю, что мне только что присудили первое место. Я - №1.


Потом мы идем в другой бар, потому что ни один из них нас долго не выдерживает. Мы слишком засиживаемся везде. Мы – два человека, которым просто нравится подолгу сидеть за столом, с одним и тем же бокалом в руках, и бесить всех официантов и барменов, всех уборщиков и охранников. Иногда мы даже пускаем в заведении корни.
У меня появляется ощущение, что я снова обрела его, будто бы я снова счастливый человек, потому что если есть эмоциональная связь, то в принципе ничего больше не надо. Жизнь больше похожа на альбом с тонкими страницами, из которых часто попадаются склеенные, и ты слишком поздно их разлепляешь. И хочется приехать на набережную на Болтах, с разбегу вбежать головой в мостовую. Вот оно, блять, как! Лучше всего на свете – когда кто-то понимает тебя, и в порыве восхищения тобой треплет ладонью по голове. А потом дважды, судорожно вздрагивая, целует в макушку на прощание. Ты же знаешь? Ты знаешь?
А все остальное – хуйня. Просто хуйня. Даже деньги.

Третьего числа я сначала написала ему, а потом позвонила маме, и если честно, пришла от этого в ужас. А он в это время уплетал свой ланч в Теремке. Потому что у него привычка всегда опаздывать на работу. Это часть его «пассивного сопротивления» нашему начальству: его надменное лицо, с которым он входит в офис на две минуты позже положенного. Его невозмутимость, с которой он не ставит время прихода в чек-листе. Эта пустая клетка всегда так зияет его бунтарским белым, что меня распирает до самых ребер. Сразу после того, как я сказала ему не спускаться в метро и брать такси, у него сел телефон, и все искали его три часа. Никто не знал, что он жив – только я. Если бы только они спросили меня, я бы сказала: э, Нед в порядке. Пока поезд, предназначенный ему, тот поезд, который должен был отвезти его на работу, разрывало на части, он сидел в кафе и жрал блины. Но меня никто не спросил, и весь Оранж стоял на ушах. Он до сих пор не верит в судьбу.
Да и я, в принципе, вообще-то тоже не верю.

Я уже несколько дней без остановки слушаю эту мелодичную песню, и не могу выключить, и смотрю, как она меняет цвет по мере наступления утра или вечера. Я учу себя быть свободной. Учить себя быть свободной – это хорошо, это важно. Прямо сейчас я пишу это, а меня между локтей двигается экран, пока Нед высказывает все свое ‘fuck me, this is fucked up shit, for fuck’s sake’, и я думаю: а когда кто-то учит тебя быть свободной, не переступая твоих черт, и только протягивая руку, чтобы потрепать по волосам. ДА, да, да, да. Любовь. Но у любви столько форм. У меня в столе висела до недавних пор незамысловатая поделка Рэйчел, которая пробовала клей-карандаш на двух листках бумаги. Octagon. Так, по ним, я учу редкую лексику. Charisma bypass – высокомерно передернув плечами, сказал Джордж, когда я пожаловалась, что начальство ругает меня за то, как я одеваюсь. Нед объяснил (не переминув сначала важно и многозначительно закатить глаза, глядя внутрь своего черепа на альянс остроумных иностранцев), что это значит: в тебе столько харизмы, что всем насрать, как ты одеваешься. Некоторые подбирают себе наряды так, чтобы они закрывали их лица, перекрывали их обыкновенность, оттеняли их незначительность, а с тобой все наоборот.
Я воспринимаю это скорее как наезд на мой свободный стиль бомжеватского дауншифтера, но я слишком польщена, чтобы вступать в очередную перепалку.

15:24 

О борьбе

Я считаю, если ты чувствуешь, что хочешь бороться, даже когда твое желание не направлено на нечто конкретное, надо искать, за что бороться. В мире всегда есть вещи, с которыми стоит бороться, и за которые стоит бороться. Есть люди, которым все совершенно пофигу, и это в абсолютном смысле их право. Бромли всегда на все плевать, и, пусть она утверждает, что внутри переживает все очень остро, важно то, что она никогда не вступает в открытые конфликты. Это настоящий дар - всегда уметь сохранять нейтралитет. Даже когда у нас в универе происходили горячие споры с преподавателями, и когда она знала, что я оскорбляюсь оттого, что она не постояла за меня - потому что я бы за нее обязательно заступилась - она все равно не изменяла своим привычкам. Если уж она выбрала быть Швейцарией - она ею остается, и я должна уважать ее за это, и я ее уважаю. Это ее выбор, ее право не быть ни на чьей стороне, а просто продолжать заниматься чем-то своим. Я не считаю, что полное бездействие является предательством по отношению к кому-то, потому что, на самом деле, ничто из того, что мы делаем по жизни, не имеет смысла. Из этого вытекает: нет никакого смысла обижаться на свободы, которыми пользуются другие люди.

Но я не такая как Бромли. Я апатична и труслива, - это правда, - но я не равнодушна. Я не могу сдерживать себя, когда моя мама врубает телек и начинает смотреть первый канал. Я вообще не смотрю телевизор. Поэтому в те редкие моменты, когда она приходит с работы и запускает эту машину смерти, а я оказываюсь на кухне рядом с ней, потому что грохотом она меня разбудила, и я выползла из кровати сделать себе завтрак, меня просто рвет на части. Чем реже ты сталкиваешься с этой сумятицей, с этим тараканьим бредом, тем сильнее он тебя возмущает, потому что за долгий период от этого отвыкаешь. Представьте себе прекрасное зимнее утро, как сегодня, когда выбираешься из теплой постельки, пытаясь вспомнить, что тебе снилось: снилось что-то смутное и приятное, ты в пледике, в рубашке, идешь босыми ножками на кухоньку сварить себе кофейку, и тут тебе в ебло прилетает писклявым самодовольным голосом: САМОЕ ГЛАВНОЕ В ЖИЗНИ ЖЕНЩИНЫ - ЭТО БЫТЬ УСПЕШНОЙ МАТЕРЬЮ И ЖЕНОЙ!

Я и так-то с феминистками на фронтах не борюсь, потому что я не люблю столпотворения, кланы, секты, культы, фандомы, общества и клубы. Это тоже мое право - быть сознательным человеком, но не участвовать в их войне. Хотя я осознаю ее, осознаю, что я и моя роскошная жизнь в 21 веке это их заслуга. Но даже я не могу не бороться, не отбрыкиваться, когда в меня пытаются впихнуть сумасбродное дерьмо типа этого. Я взрываюсь. Я хотела начать свой день с кофе и QI, а в итоге он начался с ора на всю кухню, потому что я не могу контролировать свои челюсти и язык, и ору в телевизор: ЧТО ТЫ НЕСЕШЬ, ДУРА! И мать и ее подруга кидаются на меня как тигры. Кровавая схватка. Со старшим поколением вести беседы вообще бессмысленно. Я бы прекратила их во благо всех вокруг, но это моя мама. Мне было бы пофиг, если бы я жила в доме с незнакомой женщиной, которая не уважает свободы других людей, "терпит" квиров, верит в великую державу Россию, и считает меня немного отстающим в развитии озлобленным подростком. Но это моя мама. Моя мама презирает столько вещей, даже не подозревая, что я замешана в половине из них, что меня иногда охватывает ужас. И поэтому я не могу не бороться. Может быть, на этом незначительном уровне, когда я раз за разом, с упорством барана, вступаю с ней в споры из-за говна, которое говорят по телеку, и в которое она верит. Даже если так, и даже если это бессмысленно - может быть, однажды она меня услышит. Может быть, в один из таких разговоров у меня вырвется правда о том, что я - часть ЛГБТ, та незаметная, которую все игнорируют - но все-таки. Может быть, в какой-то момент она поймет, что, саркастически обзывая меня "женщиной, созданной для чего-то большего", выражает не мою агрессивную упертость, а свое собственное невежество.

Я думаю, нет ничего страшного в том, чтобы признавать, что твоя собственная мать - гомофоб, или ватник, или обладает сознанием инкубатора. Страшно - когда ты ничего не пытаешься с этим сделать.
Я не умею сохранять нейтралитет, потому что когда я вижу всю эту неправду, эти катастрофические стереотипы, когда я осознаю, что все это выливается нам на головы, мне это жжет изнутри, и я не могу молчать. Мне кажется, на минимальном уровне, я тоже участвую в этой войне, которая, несомненно, уже в самом разгаре. Кто-то занимается полезным делом и борется по-настоящему; я же просто хочу, чтобы моя мама в старости не превратилась в деллюзивную, злобную старуху, которая впадет в маразм или будет жалеть о том, что чего-то не сделала. Она считает меня венцом своей жизни. Все, что у нее есть - это я. Она - одна из тех женщин, воображение которых заканчивается на рождении детей. Именно поэтому она относительно счастлива сейчас - она, в своем сознании, уже перевалила за половину жизни, хотя ей всего сорок семь, и она готовит себя к тому, чтобы провести свои остатки, сидя на одном месте и наблюдая за мной. Покуда она счастлива, я думаю, это для нее подходит. Но мы, мы, нигилисты, злые дети, мы, со смещенными ценностями, которым пофиг, в какой цвет ты красишь волосы, с кем ты трахаешься, во что ты одеваешься и на какой работе работаешь - будем несчастны, если будем повторять за нашими предками. Все беды от единомыслия. Все катастрофы от узости ума. Меня затопило немыслимым счастьем несколько лет назад, когда я немного подросла, и осознала, что человек свободен заниматься тем, чего он желает, и быть тем, кем он хочет быть - что он не обязан своим родителям, своему имени, месту, в котором он рожден; что он может носить любую прическу и учить любой язык, любить людей любого пола, водить любую машину, пробовать себя во всех областях. Меня опьянила эта свобода, и именно поэтому сейчас у меня отказывают внутренние органы, и изо рта вырывается этот несвязный рев, когда я слышу: "в жизни женщины главное - стать матерью и женой"... Я не хочу прожить свою жизнь как женщина. Я хочу прожить свою жизнь как человек. Женщина, мужчина - это состояние разума, а не определяющий твою личность фактор.

Мама имеет в запасе целую кучу ограничений: вставай пораньше, не надо спать по полдня. Почему? Потому что. Потому что потеряешь полдня. Не надо красить волосы в голубой, люди будут считать тебя уродкой. Но мне все равно, ведь я хочу покрасить волосы в голубой потому, что они напоминают мне о небе, потому что это нежный цвет, потому что я хочу посмотреть, как буду выглядеть: смешно? Красиво? Нелепо? Безумно? Вот это мне нужно. Если люди будут считать меня уродкой - мне это нужно. Если мне будут делать комплименты - мне это нужно. Если мои волосы высохнут и начнут выпадать от химикатов, и придется их обрезать - мне это нужно.
Не одевайся во все черное, почему? Потому что оно черное. Когда ты надеваешь черное, мне кажется, что ты в депрессии. Я в депрессии. Но она не исчезнет, если я перестану одеваться в черное. Черная одежда вообще никак не связана с состоянием психики. Я ношу черное потому, что хорошо в нем выгляжу, загадочно в нем выгляжу, потому что я могу шутить, что я гот-детектив, я расследую убийства на улице Проклятых Кленов, я летаю ночью по небу, и меня не видно в темноте, я сливаюсь с тенью, я катаюсь верхом на тенях - лошади, сотканные из зимних теней - мои извозчики. Мое воображение ярче и богаче твоего, потому что ты считаешь, что я должна расти инкубатором с классическим каштановым каре, носить разноцветные платья и верить в то, что говорят по телевизору. А я хочу быть человеком, с мужским и женским началом, который видит вокруг не врагов, а друзей.

21:46 

О грусти

Кейт призналась, что борется с психическими отклонениями с десяти лет, и уже не знает, как выглядит нормальный мир. И я сказала ей, что самое худшее во всем этом - когда очередная кочка остается позади, когда ты преодолеваешь что-то, паника, злость, желания, отчаянье, уходят, и остается грусть. Это такая простая эмоция: в мире диаграмм она была бы прямой линией, в джунглях она - капля дождя, в толпе людей она русая и кареглазая. Просто грусть, и это очень прямолинейное чувство, и поэтому его совершенно не победить. Когда она вплетается в привычную мелодию дней, когда ты перестаешь понимать, что тебе говорит мама, и когда люди перестают отвечать на сообщения, и когда темнеет в шесть вечера. Обыкновенная грусть. Как когда автор заканчивает книгу и ставит точку.

21:42 

О наставлениях

Итак что, черт возьми. Я защитила диплом. Все тонны эмоций, как обычно, были растрачены до того, как я добралась до тебя. Поэтому просто по факту: я защитила диплом на отлично. Гос я сдала на отлично с отличием. Психолог сказал бы, я отыгрываюсь за бесславное ЕГЭ, которое преследовало меня все эти годы, и теперь я неиллюзорно чувствую, как груз позора свалился с моих плеч. Потому что я никогда не была отличницей, и если бы кто-нибудь спросил, кто закрывает сессии на отлично и также защищает гребаные дипломы, я бы даже не стала думать, что в их числе могу оказаться. Это было просто не в моей натуре, но в последнем семестре я дала того еще ебу, по непонятным причинам.

К более интересным новостям: я пишу что-то прекрасное на английском языке и как хороший и разумный человек отправляю части на бета-редактирование аж в Айову. В настоящую-пренастоящую американскую Айову, туда, где маленькие городишки, и в них – толстенькие тетки фанатеют по Сверхъестественному и Баки. Эту девушку зовут Сабрина. Я могу официально без врак и обиняков заявить, что у меня есть знакомая американка по имени Сабина. Воу. Боже мой.

Теперь лежу на своей кровати и пялюсь на обои с комиксами и думаю, что мне делать дальше. Я зависла в состоянии между отчаяньем и счастьем. Я очень устала, хотя на самом деле полна энергии делать разные вещи; я спокойна, и на самом деле не испытываю никаких сильных эмоций ни по какому поводу, но сегодня психовала как больная тварь, ну, потому что меня довели. Особенно с пирогами. Я еще долго буду помнить эти пироги.

А о плохом чего-то писать не хочется. Ну и вот, что. Все боятся искать работу…. Погоди, стоп, что. Искать работу. Взрослая жизнь. Что это за дерьмо и сколько я спала? Я – не взрослый человек! Я – Ксюша, которая рисует в школу синего кота и получает четыре за то, что коты не бывают синими, и думает, что через сто лет, когда вырастет, будет работать ветеринаром или кондуктором в автобусе! Здравствуйте, девушкааа, куда вы украли мое детство? Виу, виу, виу, оно на месте. Просто тело стареет. Нервы истончаются. Но мы держимся. О, как крепко и смело мы держимся, у нас бионические руки, которые могут поднять целую тонну, или даже вертолет. Вперед и без страха. Я больше не боюсь будущего. Слышишь, Ксюня из 2013 года, когда все было паршиво? Я хотела бы написать себе письмо в прошлое, подбодрить. Я всегда думала, что если буду писать себе письмо в прошлое, то покрою себя матом, я желала бы скорее увидеться с собой из прошлого, чтобы избить, просто избить за все, что я делала с собой, морально и физически. Но теперь я думаю, что ей нужна была скорее поддержка. Какой бы дурой она ни была, и какими бы мнительными страхами ни была одержима, она – часть меня, мне от нее не отказаться, и я больше этого не хочу. Эй, Ксюша из прошлого, все будет хорошо. Да, я знаю, ты прямо на этом слове закрываешь ноутбук, фыркаешь в верхнюю губу и прикусываешь нижнюю зубами. А на языке – соль, потому что у нас изъеден весь рот. Он весь в ошметках мяса, а по щекам идут толстые швы, потому что мы их всегда прикусываем. У тебя в груди эта огненная птичка, опутанная проволокой, птица ярости, тупой и невыразимой, которой ты даже не желаешь делиться, раз все вокруг такие идиоты, что не видят ее. Она не была очевидна. Слушай меня: это было все у нас в голове. И продолжается сейчас. Ты просто жди. Я не буду говорить, что тебе надо делать, чтобы избежать того, через что прошла я, я говорю: жди. Очень скоро (потому что время начинает лететь все стремительнее) тебя вытащат из озера, ты можешь уже подплывать к берегу и держаться за берег, потому что помощь придет очень скоро. Я точно знаю, что ты все это выдержишь, потому что я – та, кто я есть, и я не была бы здесь сейчас, если бы ты сломалась. Ты не сломалась. Тебя не сломать. Так что просто повиси еще немного, ну что тебе стоит? Это последняя волна, я обещаю. Ты не представляешь, но сдавать экзамены и защищать диплом – это не самое страшное. Это вообще не страшно. Это легко. Ты просто охуеешь, если я тебе скажу, насколько тебе будет по-хорошему, жизнелюбиво плевать на это к концу четвертого курса. Только ради бога, береги нервы. И береги Лину. Она – твой черный лис.

16:26 

О том, как я не получила сотрясение мозгов, хотя очень надеялась

У мамы был день рождения 11, и я пила очень вкусное сливовое вино, а потом запивала его не таким вкусным красным вином, и после этого я поднималась в темноте по лестнице в парадной и вошла в почтовый ящик головой. Всем говорю, что вогнула башкой угол, но думаю, что он уже был вогнут, однако видеть изумленные и ужасающиеся лица – бесценно.

Короче, боль не проходила три дня, и я наконец пошла к терапевту, терапевт послал меня в травму, там я сидела в очереди с пацанами, один из которых, видимо, потянул ногу, и они собирались пойти тусить, но травма испортила им все планы. Как я вас понимаю, парни, как я вас понимаю. Я думала, что все кончится быстро, и я пропишу себе смотреть весь вечер кино с Себастьяном Стэном и НЕ готовитья к госам, но в одной травме проторчала часа три, преимущественно из-за очереди. Мне сделали клевый рентген черепа, на котором мои сережки будто бы болтаются в космосе около моей головы. Выглядит жутковато или как постер к Карателю. Айфон сел очень быстро, и мне пришлось наблюдать за мокрицей, которая ползла по плитке, заползая в канавки между плитками, и пряталась под ботинком у одного из парней. Они напомнили мне моих мальчиков, когда мы были в школе, или Шурика и Максима. Я сто лет не видела Шурика и Максима. Но я помню, что они смеялись так же над каждым своим словом – повизгивая и заражая всех вокруг смехом. Когда вместе, все истерически смешно.

Когда сидишь в травме без наушников, потому что у тебя вроде как травма башки и не стоит слушать свой громкий рок прямо в мозг, замечаешь, как много вокруг людей с историями. Этот парень, значит, потянул лодыжку, а его друг пришел за компанию, и к восьми им надо было быть на Маяковке, но когда я посмотрела на часы, как только им позвонил друг, было уже без пятнадцати восемь, и у них, очевидно, сорвалась вся вечеринка. Они даже хотели взять такси и обсуждали, сможет ли он идти, и надо ли ему вообще идти, а может, он сможет попрыгать на одной ноге? Его намного больше волновало, как он поедет в университет с гипсом.

Еще там была такая большая дама и ее дочь, которой было уже за сорок, ближе к пятидесяти, и которая громко жаловалась, что она работает за 25к в месяц. Но когда тебе уже почти 50, и ты получаешь зп, составляющую половину своего возраста, об этом не стоит так громко жаловаться на весь коридор. Я разглядывала их. Мать, совестливая и вообще, типичная бабуля, все волновалась, что машине, которая должна их забрать, не заехать во двор травмы, и что она создает слишком много проблем. Со временем твой Скотт Лэнг трансформируется в гипертрофированного Джайант Мэна, который убеждает тебя в том, что все, чем ты теперь занимаешься – это приносишь проблемы. А ее дочь – симпатичная женщина с хорошей кожей и клевыми каштановыми волосами – в бесформенном пиджаке на 40 размеров больше, и в расклешенных брюках, наверняка искала себе самую тупую работу и выпрашивала зарплату поменьше, чтобы потом жаловаться, что она получает всего 25к в месяц. То, как она агрессивно доказывала матери, что машина заедет туда, куда нужно, и чтобы она не рыпалась, потому что для нее все сделают, было скорее нападением, чем убеждением в ее невиновности. Она даже умудрилась в ласковой форме отругать мать за то, что та подвернула ногу. Люди злятся на себя и заочно злятся на других, за то, что они не знают себе цену, за то, что в свое время они не понесли ответсвенность за себя и теперь живут в хрущевке, и облекают эту злость в навязываемую злобную заботу, которую кидают в лицо своим родителям, будто они не просили их рожать и воспитывать; вот теперь тебе, узнай, каково это – я знаю точно, потому что у меня тот же синдром. Это случается когда мы заботимся о тех, о ком не хотим заботиться, но нам приходится. Чего действительно хочется – это спросить «Почему ты не можешь сама?». И я не знаю, нагло это или скорее самостоятельно.

Потом мне вызвали машину скорой помощи, и я у всех на виду поехала на собственной карете в больничку. А там – приемный покой и 560 таких же покалеченных, причем все в точности как в «Клинике»: все сидят на этих синих креслах в ряды, которые повернуты лицом друг к другу: то есть, все смотрят друг на друга и сочувственно кивают или закатывают глаза. Рядом со мной сидел парень с расквашенным глазом, который за те два часа, которые я там проторчала, раздулся до размеров небольшой экзопланеты. Еще была бабуля в точности как в Сверхъестественном, из эпизода «Игрушки» - та бабушка, у которой умерла в имении сестра и которую потом разбил инсульт, и она не могла больше защищать от призрака Мэгги свою семью. С этой бабулей была ее дочь, симпатичная женщина в такой открытой кофте, из которой почти вываливалась грудь, и первое время это было единственным моим развлечением. Потому что сперва меня разнесла паника. Я думала, что меня, как и обещали, отведут к неврологу, по-быстрому сделают томографию, ну, или возьмут костный мозг на анализ – что им там надо – а меня просто привели в этот зал и бросили. Первое: я ненавижу больницы. В них пахнет болезнью. И еще я никогда не забуду, как мне раз за разом приходилось оставлять там бабая, когда я приезжала его навещать; оставлять там раз за разом, ожидая, пока он умрет. Как будто я приезжала проверить, жив он еще или нет, и если да, то оставить его там еще раз.
Второе: весь зал провонял этими людьми. Ааааа! Все сидят перебинтованные, уставшие, вспотевшие и несчастные. Один мужик попал в аварию. Он ехал на машине, и ему в зад въехал джип, и его повернуло боком к обочине. Почему-то у него было разодрано плечо и рассечены и забинтованы оба локтя. Как так получилось, я так и не поняла. Один дедуля сидел там с половины третьего. С половины третьего?? Меня привезли в половину девятого и отпустили в половину одиннадцатого. Это время показалось мне вечностью, потому что я сидела там с неработающим телефоном, без возможности послушать музыку, и по телеку шел фильм «Война и мир», и надо было наблюдать за бегающими туда-сюда врачами и слушать, когда проорут твою фамилию. Просто кино. Только росийская версия, конечно.

Сначала меня привели в крохотную комнату и допросили, обо что я ударилась и как так получилось. Думала, затем будут бить – иначе зачем там такие погрызенные стены и пахнет кровью и отчаяньем? А потом опять в зал. А потом на томографию. Бедная больница.
Потом в зал.
Потом брали кровь из вены. Медсестра смотрела на мои шрамы и болтала со мной. Когда я излагала ей о моих похождениях того дня, я поняла, на какой же ебаный бред я согласилась, решив пойти к врачу. В начале третьего я была у терапевта. Потом он послал меня на Костюшко. А там сказали, что не пустят меня в травму. Тогда я поехала на Космонавтов. И просидела там до восьми. И за это время мой череп шестьсот раз раскололся, и оттуда повылазили все демоны, каких можно найти в теологической энциклопедии. И теперь я здесь. Мои ноги замерзли, потому что уже стемнело, а я в кедах, да еще в тонкой кофте на молнии, ну и все. С рюкзаком. Внезапно закинутая в больницу с настоящими больными, с огромными от шока глазами и тенями, расползшимися по лицу, в футболке с Тором, Кэпом и Чувачком-Пауком, сжимающая свой цветочный рюкзак и поджимающая ноги. Слишком много людей! Зачем? Я спрашивала себя, когда ехала на скорой и смотрела в стеклянный люк на пролетающие над нами ветки: на кой черт я втянула себя в это? Меня разобрало от смеха, и Чарли был вынужден смеяться со мной. Это полный абсурд.

Потом в зал. Потом я сидела там минут двадцать и уже доперла, что в туалете, наверно, есть розетка. Как раз появился шанс смыться, хотя бы косвенно, из этого зала, полного стенающих и говорящих как минимум на трех языках, которые сидят тут с половины третьего. Стою я, значит, в почти не вонючем туалете, высунув голову в дверь на случай, если меня позовут, и заряжаю айфон, и потом он включается, и у меня 1333546 пропущенных от всех от мамы до короля Норвегии. И я гордо беру трубку и говорю: Я в приключении! Не беспокойте меня! Только вызовите такси, наверное.

Я думала шлепнуться в обморок на пол, чтобы меня побыстрее забрали и отпустили, но потом передумала. Там действительно были более больные люди, чем я.
Потом кардиограмма. Зачем? Потом результаты. Конечно же, все чисто. Но раз что-то болит, надо идти в другую больницу, к неврологу. Узи сосудов. Да отсоси, я хочу домой. И потом я, в легкой кофте и кедах, в темноте иду на метро Международная, которая практически в другом конце города, и я воодушевлена. Дело в том, что меня вытащили из озера.

Купила по дороге бутылку грушевого лимонада, приехала домой и съела курицу, думая о том, что все эти врачи остались там, отправив меня, еще как минимум на двенадцать часов. Каким же надо обладать сердцем, чтобы пойти работать вот в такое место. Не то чтобы все жалуются и дерутся в приемном покое – на самом деле, все вели себя как-то непривычно цивильно и хорошо, никто не ругался и не кричал, и врачи работали очень быстро, за два часа пропуская примерно по тридцать человек. Еще и умудрялись шутить, говорить «потерпи, потерпи» и всякое такое.
Эржена сказала взять отгул, вот я и взяла, на воскресенье – сегодня все равно самолетов нет. Мне всегда везет с рейсами на субботу, если в пятницу у меня какая-нибудь запара, и я еще не дома, хотя уже полночь. Так что завтра я таки выполняю собственное предписание – а сейчас иду дальше валяться и… в общем-то, делать то же самое. Каков вывод? Сегодня вывода не будет. Меня вытащили из озера, чувак. Меня вытащили из озера.

Как благодарить за май,
я не знаю.

10:28 

О меняющейся длине

27 марта, воскресенье

Пишу это, пока еще нахожусь в сознании. Сидела на работе. Наверно, это из-за этой дурацкой книги. Из-за двух дурацких книг – Мир Софии и Когда ты рядом. Вторая – та, где Стелла упала с дома и летела всего две секунды. Видимо, всякие откровения прямо таки рвутся из меня, потому что стоило нам с Ям лишь затронуть тему «уже перехотела ехать в США в принципе», из меня поперло про мою нестабильность и ветреность, и ничего, впрочем, ужасного в этом нет – только вот слово за слово, после того, как я очень живописно выложила ей, впервые за долгое время правильно и точно сформулировав эти состояния – я даже процитирую их, потому что очень уж хорошо вышло – нет, не процитирую, в общем, потом я вспомнила, как ездила на Крит, и после знакомства с Алоном пришла в отель и начала затягивать вокруг шеи телефонный провод. Я до сих пор не помню, что было дальше. Я помню, как он затягивает кожу, и больно, потому что резина зажимает ее, будто делают крапивку; как я лежу и рыдаю в ванной и разговариваю с Чарли и ковыряюсь в себе ножницами, но это было до того, потом я иду в комнату и пытаюсь себя придушить, потом откладываю шнур, потому что у меня не хватает сил… и дальше темнота.
И Ям ответила: охуительно. Она считает, это охуительно. Потому что есть что вспомнить. Охуительно. Она сказала. Охуительно. И это так ударило меня по лицу, что у меня голова изнутри запульсировала. Мне вдруг стало так больно – и сейчас, когда я снова пишу это слово, мне так больно, что мне хочется орать. Потому что это нечестно. И это дало мне понять, что во мне все еще что-то есть – такое, что делает мне больно. И одно воспоминание об этом – а ведь я не могу заткнуться, я, как Стюарт, все всем рассказываю в надежде, что слова истончатся как кожа, и все исчезнет – одно воспоминание об этом заставляет мою голову пульсировать изнутри, и когда кто-то – как Кристина или Ям – смеется над этим… вот тогда я и понимаю, как это больно. По-настоящему. На какое-то мгновение мне даже кажется, что я не симулянтка. Может быть, от этого, оттого, что мне стало так грустно, все и пошло наперекосяк сегодня: самолет прилетел, я стала заполнять бухгалтерию и не обнаружила целой пачки справок кассира. Вот, еще раз: вчера я ушла с работы в одиннадцать вечера. Я заполняла справку - в файлике еще было их достаточно, но скоро уже надо будет делать новые. Я даже подумала про себя: скоро надо будет отксерить. И положила в ящик. Я ведь не шизофреничка? У меня же нет биполярного расстройства? На работу сегодня я пришла к одиннадцати и, конечно, не стала ничего проверять. Я открыла ящик и стала искать эти справки сейчас, в десять вечера, и их нигде не было. Я несколько раз перебрала все бумаги в полке, просмотрела все файлики внутри, открыла все ящики, весь бар, все холодильники, посмотрела под столами и даже в посудомойке – чувствуя себя ужасно глупо – сходила на администрацию и спросила, не приходил ли кто-нибудь, пока меня не было – и их нигде нет. Кому надо забирать пачку справок кассира? Кто придет грабить бар, где в ящике лежит ключ от сейфа, оставит деньги и заберет пачку справок? Знаешь, вот с такой незначительной и совершенно не имеющей никакого смысла белиберды начинаются все остросюжетные фильмы, герои которых обязаны иметь немалую выдержку и сообразительность. А у меня ни того, ни другого нет. Я на днях покаталась четыре часа на велосипеде и чуть не умерла от инфаркта.
И тогда у меня пошатнулся мир, потому что я же теперь рационалист и циник, я всему ищу объяснение. Справок в ящике нет. Это такая маленькая деталь, которая никак не влияет на ход событий, но это также словно одна топорщущаяся волосина на идеально ровной вычесанной поверхности кофты. И это совершенно не имеет смысла.

Иногда случаются такие дни, когда я мечтаю потерять память. Когда разум сам начинает думать о Билле, о Крите, о том, как я бежала под автобус, о том, как меня целовал Виталик, я закрываю глаза и хочу потерять память. Я готова даже отдать за это все хорошие воспоминания, потому что иначе просто никак – нельзя изъять только плохое. Когда ты умираешь, тебе уже все равно, и когда я потеряю все хорошие воспоминания, я не буду их помнить, и мне тоже будет все равно. Пусть я не узнаю лица кого-то близкого или своего кота – но я хотя бы не буду помнить обо всем остальном. И как будто специально сразу после этого весь мир теряет гравитацию. Я иду домой с работы, и вся жизнь кажется затянувшейся песней Low Roar. Холодно, монотонно, и меня нет. Я вижу, как перед глазами двигается улица – как в фильме: плавно проплывают фонари и люди – я не чувствую пальцев. Я сейчас сидела и не чувствовала, что одна рука лежит на другой, пока не посмотрела на свои руки. Я иду, иду, шагаю куда-то, ноги меня несут (спасибо им огромное; где бы я была без своего встроенного автопилота, да я бы просто упала в канаву где-нибудь), но я не чувствую решительно ничего, и это не как равнодушие – это как будто кто-то взял нож для бумаги и аккуратно вырезал меня по контуру и выбросил из Вселенной. Все. Меня нет. Я смотрю кино. И обычно тогда появляется ощущение, что вот-вот произойдет что-то ужасное, потому что обычно это такое предсостояние свечения, когда случается нечто, поворачивающее ход событий. Но в последние годы раз за разом ничего не происходит. Я просто прихожу домой и мало-помалу прихожу и в себя тоже.
Я иногда тоскливо думаю еще – где-то там, далеко, мои любимые люди, которые меня не знают.

Я спрашиваю себя: галлюцинирую ли я, не пытается ли исчезнувшая папка со справками подсказать мне что-то, не стучится ли это кто-то с той стороны колбы, чтобы разбудить меня? Вещи просто улетают вникуда и больше не возвращаются. Было ли все, что я пережила за этот день, реальным, и было ли это сегодня? Такса, которую я гладила по пути с работы? Абика приехала к нам пить чай? Я разложила на столе кофту, чтобы вычистить ее от шерсти Росомахи, а он на нее улегся? Шершавые обломанные ногти, неловко скребущие по экрану айфона? Исчезнувшие справки? Это кто-то там присел за деревом? Зачем, ради бога, кому-то в десять часов сидеть на улице Пилотов на обочине, притаившись за деревом?
А потом я пришла домой, и там мама ставит чай, и все возвращается обратно. Я просто с небольшой дыркой в груди оттого, как Ям обошлась со мной. Ненавижу, когда люди делают это с собой – показывают мне это. Я идеализирую их, я считаю их друзьями, но они на самом деле так далеко, а ее мне не хочется терять. Но она не понимает. Мы такие разные. Я пытаюсь говорить с ней, и мы говорим и говорим, но мы просто как будто в двух разных мирах.

В детстве у меня была кассета с мультиком про Розовую Пантеру – и там был зажеван конец пленки. Мультфильм обрывался на моменте, когда начинался Том и Джерри, и они делали что-то в таком доме с зелеными стенами внутри. Я помню, как смотрела его, и все обрывалось. Нет, не так. Розовая Пантера обрывалась на полпути, и начинался мультик про Тома и Джерри. Наверно, родители как-то неровно записали. Ну вот, и время от времени они укорачивались или удлинялись – иногда Пантера шла дольше, и Том и Джерри начинались с другого момента. Сейчас я понимаю, что пленка зажевалась, и неравномерно разматывалась каждый раз, когда я ставила кассету заново. А тогда для меня это было диким парадоксом, такой здоровенной дырой в плотной ткани реальности, которую кто-то сделал циркулем. Этого просто не могло быть. Это выходило за рамки понимания. Как сейчас – исчезновение справок. Кто их забрал и на кой черт?

Такая же фигня происходила со мной – и до сих пор иногда происходит – с песнями. Linkin Park – Part of me, Low Roar – Tonight tonight, Apparatjik – Look Kids. Там в конце долгий звук уже после самой песни – треск или стрекот или механическое жужжание. Каждый раз этот звук жужжит по-разному, разное количество времени. Иногда – меньше минуты. Иногда – полчаса, и я понимаю, что это мой мозг и факт того, насколько я сосредотачиваюсь на этом звуке. Но с другой стороны – звук на записанной дорожке становится то длиннее, то короче. С ума сойти. Иногда я так близка к безумию, что чувствую его онемевшей кожей.

22:36 

О том, как пошла-ка ты нахуй

Пошла-ка ты нахуй.

Повторяйте почаще.

01:07 

О ностальгии

Потому что пока я не вывалю из себя все, пока не выговорюсь, дальше никто тут не двинется. Чарльз уже серьезно страдает - не больше, чем летом, когда мы пересматривали Дневники Вампира, конечно нет; но страдает. Прилично. Просто он у меня как... Если бы я была Декстером, разрезая тела у себя на операционном столе, что бы я делала? Правильно - надела бы дождевик из Футуро... Футур... ебать мою жизнь, я начинаю забывать названия. Я действительно стара.
Короче, если бы я резала кого-то, я бы надела на себя полиэтиленовый пакет, чтобы не запачкать одежду, и вся кровь, выбрызгивающая из артерий, была бы на нем. Чарльз - этот пакет. Когда меня пидорасит, когда меня колбасит, когда я не могу есть неделями, когда у меня гиперактивность - вся кровь летит в него, потому что он - моя промокашка. Так что - ради Чарли - я хочу еще раз поговорить об этом. А может, и не только для него. Может, потому что вспоминать это - сплошное удовольствие.

Все начинается прямо на рельсах. В километре от дома - железная дорога, и надо перебраться через две полосы путей, чтобы оказаться на таком длинном, вытянутом лугу, который раньше уходил в лесок, а теперь его надвое разрезает КАД. По поводу трассы ничего сказать не могу, так как она меня почему-то радует; может, ее построили вовремя, потому что я в принципе ненавижу все, что начинается на ИНДУСТР и заканчивается на ИАЛИЗАЦИЯ.

За путями - какой-то игривый скат, маленький холмик, утыканный кустами так, что пока идешь, думаешь: ну все, еще шаг - и я в Нарнии. Только вот - иронично - всю жизнь, когда я проходила по этой тоненькой тропке, меня клонило скорее куда-то в Тома Сойера; в 2014 я посмотрела фильм "Камила и вор" и все поняла.
Это - Долина Зеленой Жопы. Я до сих пор, уже переехав в другой район, проделываю немалый путь в летние деньки, только для того, чтобы погулять по Долине Зеленой Жопы, пройти ее, ухлестываясь крапивой по шее, войти в Нигду и, проскользив по ее закругленным улочкам, выйти на шоссе за город. Это чудесный путь. Я открыла это место заново уже когда мне было 14 лет; после своей ядерной зимы. Первой зимы, после которой каждая зима была ядерной. "Я иду по улице и понимаю, что вот-вот просто упаду замертво, и снежинки взовьются вверх, и все будут просто проходить мимо, потому что я умру, не умерев".
Там все зеленое и на редкость провинциальное. Только что ты была в городе - пусть и на краешке его, грубо говоря, - а тут уже бац! и коровы. Ферма. Лошади топчутся. Но до них еще надо дойти - через колючее поле трехметровых растений, высшая цель жизни которых - содрать с тебя кожу и подкинуть тебе за шиворот клопов и клещей.
Но когда ты проходишь мимо этих пегих лошадей, флегматично помахивающих головами, как очень-очень обдолбанные металлисты на концертах, ты ощущешь само бытие, потому что наступает какой-то момент перехода. И даже если день пасмурный, и все вокруг такое серо-голубое, почему-то кажется, что на самом деле небо желтое, и откуда-то очень слабо слышно Doors. Причем антураж соответствует: вокруг в земле колодцы с чем-то синим, впереди - упавшие сгнившие заборы и заросли неухоженных диких цветов и акации. Начинается Нигда, в народе - Горелово. Если кто не знает, что такое Горелово, могу привести Нью-Йоркский аналог этого поселения: Хеллс Китчен.

Когда ты в Долине Зеленой Жопы, ты никогда не чувствуешь себя в одиночестве. Может быть, только я себя так чувствую там. Может быть, я вообще придумываю все эти ощущения и никто вообще не смог бы разделить их со мной, потому что у меня есть Чарли, и мы с ним такая странная смесь мизантропа, интроверта, экстраверта и фантазирующего лгунишки, который тщится каждое место на планете присваивать себе и вить из него целые истории. Но в Долине Зеленой Жопы с тобой тихо ходят призраки детства; души людей, которые все еще живы и в здравии и довольно бодро притопывают ножками на концертах; души выдуманных персонажей которые навсегда стали твоими братьями и сестрами, потому что ты такой замкнутый фантазер, которому интереснее быть с самим собой и героями из книг и клипов, чем с настоящими людьми. Проходя сквозь эти заросли и утопая в них, оступаясь и протыкая ногу окаменевшей травой, чувствуешь себя дико, свободно и совсем-совсем не в одиночестве. Чувстуешь себя диаметрально противоположно одиночеству. Полноценным. Я не представляю, что со мной будет, если я вдруг вернусь в Норвегию и пройдусь там по их полю. Наверно, я поймаю дзен, и просто распадусь на атомы и улечу.

В Нигде, когда идешь по улочке, есть большой шанс получить по голове летящей из-за забора бутылкой. Со мной такое было. Это вообще странное в своем противоречии место. Новые, модные дома со старыми и заброшенными, домами-скелетами, которые просвечивают сваями насквозь. Ухоженные дворы с вишневыми кустами, грядки - и разруха, выжженная земля, тощие собаки, лениво лежащие на солнце. И как апофеоз - внезапно появляющаяся река с каким-то стимпанковским, очень крепким, толстым мостом. Можно стоять на нем долго-долго и смотреть, как под ногами меееедленно плывут водоросли и отходы. Они плывут так медленно оттого, что там уже скорее не вода, а жидкость такой консистенции, как мои зелья, которые я в детстве варила на кухне из шампуней, кремов и еще хер знает какой дребедени.
И вот, ты, рыцарь путешествий, или, как выразился однажды мой одноклассник, хренов юннат, наконец выходишь на шоссе, по которому как ни в чем не бывало носятся машины. Для меня это всегда удивительно, потому что я за этот путь прохожу через приключение. Я вся в грязи, земле, песке, я пахну лошадьми, я немного седа оттого, что в Нигде ко мне приставали бомжи с ножами - и в ушах гудит после той спокойной природной тишины. А тут - все тот же гребаный город. Все те же гребаные машины. Едут в Красное Село. Через дорогу - маленький магазинчик 24/7 - наш оплот: когда мы еще школьниками совершали наши переходы через Долину Зеленой Жопы, мы к ночи были дико голодными и бежали в этот магазин, и он всегда мил теперь для взгляда.

На этом все заканчивается - но на самом деле, нет. Ностальгия не кончится никогда. Ведь все это - места славы моего детства. Я так люблю заниматься этим - сидеть и страдать по прошлому. По моим самым первым годам жизни, которые я помню довольно смутно; дальше, по годам, когда меня еще не было. Я нашла концерт a-ha 94 года, они выступали в Петербурге 19 июня - ровно через неделю после моего рождения. Я еще лежала в Павлова с мамой. А они все уже были женаты. И вот это - вот это - то, что я никому не могу объяснить, как ни стараюсь - вот это делает мне больно. И одновременно хорошо. Потому что они все еще со мной. Они были с моим папой - а теперь они со мной.
На меня накатывает это по весне, каждые пару лет, и в это время я чувствую себя счастливее и несчастнее всего: я все яснее понимаю, что просто родилась очень поздно. У Sons of an Illustrious Father есть такая песня: слишком поздно рожденный. Это когда ностальгируешь по времени, в котором тебя не было и быть не могло. Из дневника: это даже не твоя вина, а какое-то распоряжение жизни. Не знаю, или судьбы. Или стечение обстоятельств. Если ты рождаешься в 94, а потом на тебя всю жизнь периодически накатывает сожаление, что ты опоздала на 40 лет, это стечение обстоятельств?

Я спрашиваю себя: что бы было, если бы мне было шестнадцать в 85 году? Может быть, у меня была бы юность, о которой я бы не жалела? Я не слишком довольна тем, как прошли эти десять лет между тем, когда мне было десять и двадцать. Ничего полезного или прекрасного я не сделала, влюблялась не в тех, и хороших событий, которые не причиняют мне боль, - раз, два, и обчелся. Тут роль еще и играет моя любовь натягивать чернильное пятно с одной точки на вообще все полотно; я мазохистка. Вот прямо настоящая. Я люблю, когда у меня что-то болит, и часто сама себе делаю больно, мне это приятно.

Всем хочется быть беззаботными всегда. Вечно. А восьмидесятые как раз таким временем мне и кажутся. Относительно спокойно в плане политики - если не считать иракских приключений, которые и положили начало той жопе, которая творится сейчас. Кстати говоря, то, что сейчас - это полный провал. Я уже говорила это сегодня Кристине: люди не ожесточаются по отношению ко всему и всем просто так, без причины. Не становятся мизантропами просто так, с такой злостью и желчью, что чтобы вывести из себя, не надо даже дышать. Налицо полное неприятие реальности. Постоянное ощущение разочарования, расстройства, разочарования в плане "Ребята, вы все один огромный фэйл". Я столько лет твержу это интернету. В восьмидесятых не было интернета. Зато был СССР. Я верю в СССР.

Иногда мне кажется, что я смогу прожить всю жизнь одной только ностальгией. Причем она не нужна никому, кроме меня. Все живут вперед - а я застряла где-то в прошлом. И, самое страшное, мне это очень нравится.

23:28 

Об отсутствии действия

Я вот порой упрекаю себя и жалуюсь себе, да и другим, что у меня в жизни, мол, ничего не происходит. Потому что я не люблю ходить по кафе-ресторанам, и у меня плохо работает радар на культурные и развлекательные события в городе. Выходных у меня особо нет последний год - я либо учусь, либо работаю, один свободный день весьма тупорыло расположен где-то в середине недели, и его я трачу обычно либо на диплом/курсовую/домашку, либо на лежание в кровати, потому что не только культурная жизнь моя страдает от немного монотонной и безрезультатной занятости, но и также духовное Я. У меня есть хорошая традиция иногда устраивать День Страдания. Он как один больничный, или месячные, его можно к месячным приплюсовывать, как иногда свопадают государственные праздники с субботой и воскресеньем, но лучше всего, когда он наступает внезапно, когда ты его не ожидаешь. Весь недельный план работы, конечно, тогда уже идет в жопу, потому что все дела, запланированные на этот день, встают на паузу. Никакого диплома. Никакого кино. Никакого похода на почту. Только апатия и разглядывание обоев. Я не жалуюсь, вовсе нет. Мне очень даже нравится эта деятельность - можно поразмышлять о всяком, сходить потоптать снег и попялиться в небо.
Вот, но сейчас я сижу на кровати и думаю: что-то я завралась, и если у меня каждую неделю не падает пьяный друг с крыши и я не разъезжаю по миру и не встречаюсь с 1102934 мальчиками и 34934 девочками, это не значит, что в жизни ничего не происходит. Я ведь читаю книжки и даже постоянно что-то с кем-то обсуждаю, помимо ток-шоу и кино про Ирландию, в смысле. Я могу рассказать о своей подруге, котрую я считаю героем, у него довольно интересная история жизни, и вообще, она выдающийся человек. Могу рассказать о том, как меня предали, как я влюбилась в кусок льда, у меня даже есть пара страшных таких признаний о неких вещах, за которые меня вполне можно возненавидеть навсегда.
Я всегда считала, что духовный мир, оставаясь невидимым, намного важнее и богаче физического, но мне всегда казалось, что я этим себя успокаиваю и пытаюсь как-то компенсировать бессобытийность моей жизни, но сейчас я понимаю, что, может быть, она не самая интересная и не наполнена приключениями, достойными пера Ньюмана, а все же, будучи мной, заскучать трудно. Впасть в депрессию - легко, а вот клинически скучать, я думаю, выйдет реже.

И я еще хотела немного сама с собой поговорить о своих путешествиях, так как вечер воспоминаний, но чего-то мне пока лень. Да и больно это. Я в таких прекрасных местах была, что иногда, когда разговариваюсь об этом, начинаю плакать. Норвегия и Чехия, например, вызывают во мне самые нежные чувства. Вернуться туда хочется просто неимоверно сильно.

22:59 

О константе

Я все еще ненавижу Германию. Я никому этого не говорю - а хочется порой (поэтому и пишу сюда) - но это похоже на очень глубокий уродливый шрам, или, может, ожог, который уже не сойдет, такой, который съел мне всю мягкую ткань в одном месте. Его спрятать не представляет никакой проблемы, но толку от этого нет, потому что я уже давно не забочусь о том, как меня видят люди. Главное - это его наличие, и с этим, собственно, ничего не поделаешь. Так вот, этот фантомный шрам - это моя ненависть к Германии, будто оттуда на меня спускали огромных таких собак, которые поедали меня, как будто я Дэдпул, который отращивает себе все обратно только для того чтобы дать сожрать заново. Я и об этом не говорю, потому что я ненавижу тщеславие, нарциссизм, самолюбование и саможаление, но я понимаю всех героев, я не хочу делать вид, что якобы их понимаю и была в их шкурах, - я знаю. Я знаю, каково Дэдпулу просыпаться с воспоминаниями о том, как его истязали. И я знаю, каково Джеки из Прикупа с этим Фредди. И я знаю, как чувствует себя Брюс из грязи. Самый клевый момент - это когда твои пытатели выворачивают все наизнанку и заставляют тебя думать, что это ты нехорошая и грязная.
Не могу в немецкий. Я могла бы хорошо говорить на нем; я сильно жалею, что у меня нет сил учить его как следует, и уже не будет, я знаю, никогда. Начерта он мне сдался. Ненавижу все свои воспоминания о Берлине, Потсдаме; иногда сижу и силюсь как-то их осветлить, найти хорошее в моем путешествии в Германию, но все-все обрызгано этой грязью. Потсдам мне очень понравился - он очень красивый, тихий, уютный. У них есть голландская улица - там совсем сказочные домики. Это все равно что смотреть, как горит красивый дворец - спасать уже поздно, стоишь и смотришь, обидно, жалко, дворец тут ни при чем, Германия тут ни при чем, и все же я ненавижу ее как жертва ненавидит своего агрессора, отпрыгивает, озирается, скалится, ведет себя некрасиво, страдает от собственной отвратительности.
Когда я слышу песни на немецком языке, сердце прямо рвется на куски, почему - не знаю, может, рефлекс. Некоторые привычки уходят оооочень глубоко в мозг и остаются там насовсем, надо просто смириться с этим, короче.
Но самое интересное - иногда я специально включаю их и слушаю. Может, хочется почувствовать себя живой, может, хочется окунуться снова в юношество, или почувствовать себя ранимой, раненой. А еще иногда, когда тебе плохо, тебе просто хочется катиться вниз и вниз - это приносит удовлетворение, потому что с половины толчка ты реабилитацию начать не можешь. Надо сначала сломать неправильно срошуюся кость, да ведь, так. Я хотела бы, если только меня кто-нибудь услышит, и прежде всего - я, сказать, что не надо набрасываться на слабых людей, на страдающих, даже если их слабость раздражает. Даже если кажется, что они нытики. Не все умеют сдерживать боль и держать ее в секрете. Потом, не все желают это делать - и это тоже их право. А некоторые горят так сильно, что они вообще забывают, кто они.
Пару лет назад мне написал кто-то на аск, видимо, проникнувшись моей красивой тоской, что-то вроде "Все пройдет и станет лишь смешным воспоминанием". Я не помню точно, как звучали эти слова, но это было очень приятно. Я почувствовала, что я не одна. Но, несмотря на то, что я обрадовалась этому, я знала, что смешным воспоминанием это не станет никогда. Пройдет - безусловно, и прошло, но я никогда не смогу смеяться над этим. Говорят, что человек может пережить что угодно и даже оправиться после смерти очень близкого человека - ну что ж, посмотрим. Но я боюсь, что я просто не выдрала там, где надо выдрать. а прошло уже много времени, и я не могу нащупать. Я не знаю, где искать. Где-то оно тут ползает под ребрами - только хуй его знает, что из себя представляет и как его выкорчевать. Я совершенный нуб в этом, потому что мне никто не помогал, никогда, меня никто не направлял, никто не делил это со мной. Звать ли мне себя одиноким самураем, сражающимся во тьме со своим чудовищем? Но такие пафосные панк-амплуа берет на себя Бромли, а я претендовать не смею.

НП

главная