23:28 

Об отсутствии действия

Логин
Я вот порой упрекаю себя и жалуюсь себе, да и другим, что у меня в жизни, мол, ничего не происходит. Потому что я не люблю ходить по кафе-ресторанам, и у меня плохо работает радар на культурные и развлекательные события в городе. Выходных у меня особо нет последний год - я либо учусь, либо работаю, один свободный день весьма тупорыло расположен где-то в середине недели, и его я трачу обычно либо на диплом/курсовую/домашку, либо на лежание в кровати, потому что не только культурная жизнь моя страдает от немного монотонной и безрезультатной занятости, но и также духовное Я. У меня есть хорошая традиция иногда устраивать День Страдания. Он как один больничный, или месячные, его можно к месячным приплюсовывать, как иногда свопадают государственные праздники с субботой и воскресеньем, но лучше всего, когда он наступает внезапно, когда ты его не ожидаешь. Весь недельный план работы, конечно, тогда уже идет в жопу, потому что все дела, запланированные на этот день, встают на паузу. Никакого диплома. Никакого кино. Никакого похода на почту. Только апатия и разглядывание обоев. Я не жалуюсь, вовсе нет. Мне очень даже нравится эта деятельность - можно поразмышлять о всяком, сходить потоптать снег и попялиться в небо.
Вот, но сейчас я сижу на кровати и думаю: что-то я завралась, и если у меня каждую неделю не падает пьяный друг с крыши и я не разъезжаю по миру и не встречаюсь с 1102934 мальчиками и 34934 девочками, это не значит, что в жизни ничего не происходит. Я ведь читаю книжки и даже постоянно что-то с кем-то обсуждаю, помимо ток-шоу и кино про Ирландию, в смысле. Я могу рассказать о своей подруге, котрую я считаю героем, у него довольно интересная история жизни, и вообще, она выдающийся человек. Могу рассказать о том, как меня предали, как я влюбилась в кусок льда, у меня даже есть пара страшных таких признаний о неких вещах, за которые меня вполне можно возненавидеть навсегда.
Я всегда считала, что духовный мир, оставаясь невидимым, намного важнее и богаче физического, но мне всегда казалось, что я этим себя успокаиваю и пытаюсь как-то компенсировать бессобытийность моей жизни, но сейчас я понимаю, что, может быть, она не самая интересная и не наполнена приключениями, достойными пера Ньюмана, а все же, будучи мной, заскучать трудно. Впасть в депрессию - легко, а вот клинически скучать, я думаю, выйдет реже.

И я еще хотела немного сама с собой поговорить о своих путешествиях, так как вечер воспоминаний, но чего-то мне пока лень. Да и больно это. Я в таких прекрасных местах была, что иногда, когда разговариваюсь об этом, начинаю плакать. Норвегия и Чехия, например, вызывают во мне самые нежные чувства. Вернуться туда хочется просто неимоверно сильно.

22:59 

О константе

Логин
Я все еще ненавижу Германию. Я никому этого не говорю - а хочется порой (поэтому и пишу сюда) - но это похоже на очень глубокий уродливый шрам, или, может, ожог, который уже не сойдет, такой, который съел мне всю мягкую ткань в одном месте. Его спрятать не представляет никакой проблемы, но толку от этого нет, потому что я уже давно не забочусь о том, как меня видят люди. Главное - это его наличие, и с этим, собственно, ничего не поделаешь. Так вот, этот фантомный шрам - это моя ненависть к Германии, будто оттуда на меня спускали огромных таких собак, которые поедали меня, как будто я Дэдпул, который отращивает себе все обратно только для того чтобы дать сожрать заново. Я и об этом не говорю, потому что я ненавижу тщеславие, нарциссизм, самолюбование и саможаление, но я понимаю всех героев, я не хочу делать вид, что якобы их понимаю и была в их шкурах, - я знаю. Я знаю, каково Дэдпулу просыпаться с воспоминаниями о том, как его истязали. И я знаю, каково Джеки из Прикупа с этим Фредди. И я знаю, как чувствует себя Брюс из грязи. Самый клевый момент - это когда твои пытатели выворачивают все наизнанку и заставляют тебя думать, что это ты нехорошая и грязная.
Не могу в немецкий. Я могла бы хорошо говорить на нем; я сильно жалею, что у меня нет сил учить его как следует, и уже не будет, я знаю, никогда. Начерта он мне сдался. Ненавижу все свои воспоминания о Берлине, Потсдаме; иногда сижу и силюсь как-то их осветлить, найти хорошее в моем путешествии в Германию, но все-все обрызгано этой грязью. Потсдам мне очень понравился - он очень красивый, тихий, уютный. У них есть голландская улица - там совсем сказочные домики. Это все равно что смотреть, как горит красивый дворец - спасать уже поздно, стоишь и смотришь, обидно, жалко, дворец тут ни при чем, Германия тут ни при чем, и все же я ненавижу ее как жертва ненавидит своего агрессора, отпрыгивает, озирается, скалится, ведет себя некрасиво, страдает от собственной отвратительности.
Когда я слышу песни на немецком языке, сердце прямо рвется на куски, почему - не знаю, может, рефлекс. Некоторые привычки уходят оооочень глубоко в мозг и остаются там насовсем, надо просто смириться с этим, короче.
Но самое интересное - иногда я специально включаю их и слушаю. Может, хочется почувствовать себя живой, может, хочется окунуться снова в юношество, или почувствовать себя ранимой, раненой. А еще иногда, когда тебе плохо, тебе просто хочется катиться вниз и вниз - это приносит удовлетворение, потому что с половины толчка ты реабилитацию начать не можешь. Надо сначала сломать неправильно срошуюся кость, да ведь, так. Я хотела бы, если только меня кто-нибудь услышит, и прежде всего - я, сказать, что не надо набрасываться на слабых людей, на страдающих, даже если их слабость раздражает. Даже если кажется, что они нытики. Не все умеют сдерживать боль и держать ее в секрете. Потом, не все желают это делать - и это тоже их право. А некоторые горят так сильно, что они вообще забывают, кто они.
Пару лет назад мне написал кто-то на аск, видимо, проникнувшись моей красивой тоской, что-то вроде "Все пройдет и станет лишь смешным воспоминанием". Я не помню точно, как звучали эти слова, но это было очень приятно. Я почувствовала, что я не одна. Но, несмотря на то, что я обрадовалась этому, я знала, что смешным воспоминанием это не станет никогда. Пройдет - безусловно, и прошло, но я никогда не смогу смеяться над этим. Говорят, что человек может пережить что угодно и даже оправиться после смерти очень близкого человека - ну что ж, посмотрим. Но я боюсь, что я просто не выдрала там, где надо выдрать. а прошло уже много времени, и я не могу нащупать. Я не знаю, где искать. Где-то оно тут ползает под ребрами - только хуй его знает, что из себя представляет и как его выкорчевать. Я совершенный нуб в этом, потому что мне никто не помогал, никогда, меня никто не направлял, никто не делил это со мной. Звать ли мне себя одиноким самураем, сражающимся во тьме со своим чудовищем? Но такие пафосные панк-амплуа берет на себя Бромли, а я претендовать не смею.

20:30 

О своем

Логин
Все познается в контрасте, поэтому твоя гнойность проступает именно в мирный вечер; снежный вечер; хорошее воскресенье, когда ты имела глупость сделать все важные дела рано утром, потому что рано вставала на работу, а потом напала продуктивность. К вечеру чувство ачивмента изымает из черепа постоянное ощущение собственной ничтожности, и остается то основное, старое, придавленное "взрослыми" заморочками, похороненное под слоями новых забот. Такое восемнадцатилетнее и безмятежное... безысходность. Одиночество прошивает стальными нитками каждую клеточку легких, тянет в парк, в Парк Победы, в Парк Фестралов, хоть в Александрино - куда угодно, только бы там были длинные дорожки, скользкие дорожки, дорожки, еле прикрытые снегом, и очертания чертового колеса вдалеке, и прошпиленные разными воспоминаниями здания вокруг.
Не могу больше вслух вести разговоры об одиночестве, потому что в первую очередь все принимаются спрашивать - тебе от этого хорошо или плохо? Комфортно или нет? Но оно не царапина и не гипс и не седина - оно никак не влияет на настроение, оно глубже. Оно просто есть. Его не выбирают, а, наверно, оно само прививается по каким-то причинам. А может, оно у тебя как родимое пятно - с детства. Хрен его знает, в общем-то, но главная причина, почему я о нем не говорю - я сразу начинаю чувствовать стыд за то, что жалуюсь. Ведь продуктивный мозг и мамино беспринципное воспитание говорят, что если те чета не нравится - бери и исправляй, а не пиздострадай тут на все интернеты.
Я всегда находила в этом страдании какую-то лирику, впрочем. Не могу отказаться от него. Сегодня я несчастна. Вчера была счастлива. Позавчера - возбуждена. Это не депрессия, а темперамент. Жизнь - не одно сплошное счастье. Жизнь бывает одним сплошным несчастьем, но одним сплошным счастьем - никогда. Но чаще всего это полоски, и в этом тоже нет ничего страшного. Просто это нормальная человеческая реакция - держаться за бок, когда он пробит, ну, потому что, мать его, больно же.
Очень горячо чувствуется после того, как теряешь кого-то. Только что держал в руках - а потом приходится выпускать. Конечно же, на контрасте все ощущается острее. одновременно с этим облегчение, что не тошнит круглые сутки от ожидания, от нетерпения, от желания получить обратно все то ненормальное количество горячности, которое даешь. Да и еще - недоумение. Это должен был быть один бесконечный день, а ты так со мной...
Самое страшное чувство - это когда никого не хочется любить. Не потому, что устала, предали, надоело, обманули или еще из-за какой банальной херни. Просто не хочется - и все. Люди не нравятся. Неприятие собственного равнодушия начинает в голове настоящую распрю: неужели мы навсегда-навсегда останемся одни?
- Да, давай. Так лучше.
- Нет, конечно, нет. Мы не выживем.
Я хотела тебя каждой клеточкой себя, у меня аж шею ломило от этого желания, и злые слезы брызгали, а теперь из меня только выходит остаточная тина. Когда испортишь человека и поломаешь его, это пострашнее, чем разбить сердце. У него ведь больше ничего внутри не остается, кроме этого нетронутого, сухого сердца.
Как хорошо, что я умею проглатывать одиночество и соглашаюсь с ним. Купаюсь в нем и никуда не прогоняю. Конечно, о таких как я не сочиняют песен и из других городов не приезжают - мы вообще проходим по жизни незамеченными, как просвечиваемые пыльными лучами тени - но за свободу ведь надо чем-то платить.

А больше всего в последнее время я люблю проверять себя, щупать свои границы. Мы как раз недавно обсуждали это с Линой - что нихрена не работает тактика сравнений в ситуациях, когда кому-то нехорошо - но все равно мысли о ней делают меня сильнее. Намного сильнее. Она до сих пор жива, жива, и даже смотрит сериалы. Поэтому и я. А у меня даже зубы не стерты - сколько бы я их не сжимала. Я ведь их сжимаю не по-настоящему, я не поэт, я симулянтка, я это отлично запомнила.

12:32 

Об одном хорошем утре

Логин
Спустя два года я нашла правильный фанфик. Я уже растеклась мыслью в отзывах, и неохота повторять все заново, но скажу вот, что: он принес мне умиротворение для моего ОТП. Там все правильно. Я никогда раньше не испытывала этого чувства, но когда читала, безошибочно его опознала. Когда чуешь: о, о, о, вот оно. В яблочко. Точное попадание. Вот так правильно. Одна из тех вещей, после которых с чистым сердцем, с радостной профессиональной солидарностью можно навсегда сложить ручку или клавиатуру и сменить хобби. Собрать вещи и начать новую жизнь в горах. Одно утро почувствовать себя полной и полноценной, и заполненной.
Что интересно, автор упомянул, что страдал депресняком во время написания, а работа получилась такой самодостаточной, теплой и светлой, что меня накрыло катарсисом. И особенно - я кое-что осознала, когда читала уже дополнительные главы (в четвертом часу утра): когда Себастьян вышел на кухню... я, пожалуй, просто процитирую это место, чтобы было понятно.

Редкое зрелище: безмятежно спящий криминальный консультант в естественной среде обитания. Я хотел выключить лампу, но потом передумал и тихо закрыл за собой дверь, чтобы ненароком не разбудить, решив обеспечить ему и себе еще пару часов спокойного отдыха.

На кухне я распахнул настежь оба окна, впустив внутрь редкое солнечное лондонское утро, и принялся за приготовление завтрака. Два куска хлеба исчезли в горячих недрах тостера, на сковороде радостно зашипело масло, в которое тут же были разбиты два яйца, а навороченная итальянская кофемашина распространила по комнате крепкий, сладковатый аромат.


Вот такой маленький кусочек, а вся глава наполнена подобным настроением, но почему-то именно эти строчки прошлись мне пиком по голове, и я вдруг, лежа в кровати в темноте, осознала, что я уже о ч е н ь очень давно не чувствовала счастья, не испытывала этой легкости, этой благодарности, когда утром встаешь, и тебе не хочется упасть, не хочется лечь обратно, не хочется лениться и загасить все дела. Когда просто... встаешь, открываешь окно или отдергиваешь занавески, и на душе спокойно, и чувствуешь, что все хорошо. Просто хорошо. И тут мне стало грустно. И радостно одновременно, потому что это настолько классный фанфик, в нем все так взвешено и мудро, что его эта благодать дает во все стороны, как от живого настоящего человека, и озаряет все вокруг. Она раздвинула мои рамки мышления, она будто вдохнула в меня заново жизнь, она расставила все по местам, она позволила моему Джиму жить и сделала это так правильно. У меня будто гора с плеч свалилась.

И вот, я сегодня поднялась на работу, сижу, пью чай, слушаю Барбера, смотрю в окно на желтую улицу. Я и раньше замечала, что живу в красивом месте. Да, у меня прекрасный район теперь. По вечерам здесь сочные синие и желтые краски, днем здесь чистый воздух и пространство, утром красивый рассвет и девственность в каждом лучше оранжевого солнца, ночью здесь классическая, канонная хеллоуиновская жуть в покачивающихся около окна черных ветках и скрипящем в стенах ветру, круглый год. Но только сегодня у меня в груди что-то с этим всем примирилось, и мне стало хорошо. Я стою с чашкой, смотрю на этот плотный слой листьев, прикрывающий черную землю, и у меня ультразвуком пищит адажио для струнных на всю кухню, и мне не грустно, не весело, все правильно. Счастье - это не когда тебе всегда весело. Это когда все хорошо.

Вот так и действует на людей искусство! Когда мы смотрели Кориолана с Хиддлстоном, я прибывала в подобном состоянии ступора, граничащего со страхом, но то была кровавая пьеса о войне и мести. Теперь это - классный высокохудожественный роман в стиле собак д'эрбервиллей, и меня наполняет умиротворение и удовлетворение. Мой Джим спасен. Мой Себастьян спокоен. Все встало на свои места.


23:44 

Типа, обо всем

Логин
Да, как у Дилана Морана.

Дилан Моран - грустный человек. Все комики - грустные. Человек - это баланс, и все, чего ему не достает снаружи, хранится у него внутри.
Гляньте на Джима Керри, который несет гроб своей бывшей подружки. И на Джима Керри, который просто идет по улице, не зная, что его снимают. Лица ничем не отличаются. Я помню, как много лет назад на каком-то из MMA, когда МТВ еще пытался держаться (без особых успехов, правда), Джима Керри сделали персоной десятилетия. Это была очень важная награда, очень почетная. Он вышел на сцену ее получать, и весь зал встал, аплодируя ему, в знак уважения. Каждый раз мне кажется, что люди пытаются докричаться до него, пытаются сказать ему: ты важен. Не будь таким грустным. Посмотри, как мы тебя любим.

А некоторых любят даже слишком. Вот меня, например. Меня любят, а я этого либо не заслуживаю, либо не хочу. Почему мы обижаем людей, которым нравимся? Я все вспоминаю Ксюху. Раньше мне казалось, что мы совсем не похожи, потом мне казалось, что она просто злая и вечно придирается ко мне. Да и сейчас я думаю, что она постоянно придиралась ко мне и требовала, требовала чего-то, но я тоже постоянно огрызалась, огрызалась. Из-за ревности. Меня любят, а я из этого ничего не черпаю, и сама не знаю, как любить.
Что еще хуже, не знаю, как говорить о любви.
Не знаю, как сказать маме, что если я вздрагиваю и отшатываюсь, когда она внезапно меня касается, это значит, что мне неприятно. Да, неприятно, и ничего криминального в этом нет. Некоторые люди просто не любят, когда их трогают. И нет, это не значит, что мне надо "преодолеть себя и быть нормальной". Свобода одного заканчивается там, где начинается свобода другого... даже если ты мама. И если... если я собираюсь готовить, это не обязывает тебя пастись на кухне и лезть мне под руки, издавать громкий звук "НЕЕЕ", когда я беру не ту миску (какая НАХ РАЗНИЦА, В КАКОЙ МИСКЕ Я ВЗБИВАю яйца), советовать, улучшать мою технику готовки, сетовать на бардак на кухне, отбирать из рук миксер, поворачивать блюдо, которое находится у меня в руках и засыпать меня тысячей и одним советом по тому, как сделать лучше.
У человека бывает такая степень бессильного бешенства, когда вместо всех матных слов он просто ставит . Я пребываю в состоянии . теперь 90% времени. Когда я сплю, мне снятся мерзкие, неприятные, стыдные сны. О которых я даже не могу рассказать. Я всю жизнь была известна в кругах друзей тем, что каждый день травила очередную историю из своего фантастического сна, а теперь мне стыдно рассказывать о них.

Ну да, весь мой дневник - это просто один большой кусок нытья, но на самом деле я не ною целыми днями. Как раз наоборот: как только я попадаю в компанию, во мне включается какая-то непонятная опция, и я веселю всех, шучу, хохмлю, жонглирую бутылками, достаю из рукава попугаев и, в общем, развлекаю народ как могу. И сама ржу не переставая. А потом прихожу домой и пишу: дорогой дневник... все как-то хуево.

У меня в голове крутится две фразы: первая - это "наши дети покончат с собой при нас". А вторую я забыла. Только что помнила, когда сидела на кухне, а теперь уже забыла, потому что случился синдром дверного проема.

Завтра день рождения Эндрю - такой день в году, когда у меня новогоднее настроение. Просто как-то само собой получается. Это тот единственный искренний день, когда я ничего не имитирую, а мне правда радостно. Только вот пирог не поднялся. Мама заставила делать его в пароварке, а я не хотела: я ее ненавижу. Пароварка - нежеланное дитя индустриализированной культуры и машинизации, которые трахаются ради прогресса. От пароварки несет нагретым пластиком, еда в ней получается неестественная, даже если у нее правильный вкус. Готовить в пароварке - это все равно, что быть Райаном Гослингом в фильме Ларс и настоящая девушка. И вот, мой днерождественский пирог, который должен был быть праздничным и вкусным, не поднялся, и вообще родился в пароварке. Так что завтра я съебываю с последней пары и делаю нормальный ирландский кекс в нормальной, сука, духовке, по старинке. Пока мамы нет.
Когда она рядом, мне просто хочется выть, и я не знаю, что делать с этим.

23:09 

О том, кто похоронен на дне морском

Логин
Я хотела бы ощущать хотя бы боль. Раньше вот как было: больно от пяток до ребер. И я знала, что мне больно, и я знала, в какую сторону двигаться от этой боли. Тогда хотя бы все это имело смысл - хоть какой, но имело же! Разыгрывалась настоящая комедия. Были перепады настроения, рыдания, страдания, ползанья по полу.
А теперь - пакость какая-то. Легкая тошнота. Мне даже не описать это, потому что я будто бы истратила годовой запас эмоций, и на самом деле меня ничто не впечатляет и не удивляет. По-Фаустовски, правда? Вот я и сижу и не могу решить - что хуже: перманентно мучиться болью или жить таким овощем, которое имитирует, а не проецирует. Человеку нужны эмоции и ощущения, для этого он принимает наркотики. Я влюбляюсь и давлю, давлю, давлю на себя, изобретаю какие-то изощренные способы что-нибудь почувствовать, и эти капли эмоций грязные и выжатые, - естественно они только налипают на душу, а удовлетворения не приносят. Вот и сейчас - говорю об удовлетворении. А должна - о благополучии. А может, все дело как раз в нем - в благополучии. У меня теперь есть все, что мне было нужно - и поэтому в этой глади я начинаю обрастать мхом и плесенью, печально. Это должно быть страшно и невыразимо. Я и писать не могу из-за этого - как может писать что-то человек, не испытывающий эмоций? Мне так хочется написать что-нибудь про Люка. Он так впечатлил меня. Я знаю, что о нем писать: что он был потерянный. Зря умер. Волосы были как снег. Что он Ромину не любил, да и никого вообще не любил, а только зиял всем телом. Только слова не приходят, и все это понимание поверхностное, выразимое двумя строчками.
Людей стало проще обижать. Браниться стало проще. Прогуливать, оставлять, прокидывать - все пофигу теперь. В этом заключается парадокс сегодняшней записи. Я пришла, чтобы выразить, как мне странно от этого - но в итоге мне, если честно, насрать. В этом высшее благо равнодушия. Ты начинаешь говорить о проблеме, но в глубине души тебе так тошно, что все равно, и можно закончить говорить хоть на

20:31 

О потерянном времени и о сумках в метро

Логин
Сегодня уже говорила Бромли - что-то неуловимо изменилось. Как мне нравится это слово - "неуловимо". Одно из тех слов в языке, которое весьма точно передает то, что ты хочешь выразить. "Весьма" тоже дико нравится - потому что я его нечасто употребляю; вообще почти не употребляю, и оно не мылит язык. А еще оно чистого голубого цвета, как глаза Леголаса.
Короче, что-то изменилось в людях, метро, воздухе, во мне - я ехала с пар 1 сентября, и дело было не в празднике, не в начале нового учебного года. Кто уже учится в универе на последних курсах, поймет меня: на 3-4 курсе для тебя фотки со съемок Ассассина - событие более выдающееся, чем начало очередной осени и учебы.

Так что это определенно были не пары и не встреча с одногруппницами. По дороге домой меня накрыло какой-то взрослостью, чувством, которое по природе своей противоречиво, мерзко и приятно одновременно. Я сделала вывод, что это из-за работы. Теперь, когда у меня наконец появилась нормальная постоянная работа, на которой акчуалли платят и есть расписание и трудовая книжка - все те штуки, на которые мне не везло ранее - у меня появилась возможность расслабиться и почувствовать себя правильно. Наверно, такая ответственность все меняет, и... не думала, что скажу это, но все-таки взрослой быть не так плохо. Если ты достаточно хитра, то получается вин вин - ты все еще любишь комиксы и кино, но теперь у тебя еще и свои деньги есть, чтоб на них тратить. Теперь никто не запрещает/не ограничивает/не ругает. Теперь ты сама - властелин своих хобби! Захотела - купила себе лавовую лампу на алиэкспрессе. Вин вин!

Только время начало пропадать целыми кусками. Именно в этом году я впервые поймала себя на том, что время ускользает с неимоверной, пугающей скоростью. По че му? Что такое происходит, блять твою мать? Я только что отмечала Новый Год. У меня в памяти так свежи воспоминания о елке, которую сбрасывали с балкона, о том, как я на утро смотрела Орел и Решка про Лондон; я до сих пор чувствую, как мне подкатывает к горлу мерзкая острота от Кюрасао! И тут вдруг опять сентябрь? Мне уже пора начинать ссориться с Ирой по поводу того, где мы будем встречать этот Новый Год? Сколько этих Новых Годов в году вообще, шестнадцать? Хотелось бы верить, что у меня развивающийся Альцгеймер, но похоже, это действие взрослости начинает проявляться. Еще я, например, потеряла лето. Это странно: я помню события четырехмесячной давности как вчера, я могу сказать, во что были одеты люди на улице, когда мы с Бромли шли с Безумного Макса. А что я делала в июле, я не смогу сказать. Ну, пару раз ездила с Лавровым на совещания. Ну не тридцать один день ведь, верно? Что было между? Что я делала по вечерам? Один раз я сходила на Терминатора и потом чуть-чуть выпила. На следующий день я ходила смотреть закат. ??????
Месяцы начинают лететь как страницы книги, если взять ее, выгнуть и надавить большим пальцем на края обложки. А потом время останавливается на каком-нибудь идиотском событии типа отковыривания куска штукатурки со стены, и ты запоминаешь его на века. Причем это отковыривание остается островком посреди космоса, а вокруг ничего нет. Если я прямо сейчас умру и предстану перед апостолом, и он спросит меня, что я делала на прошлой неделе, я сходу только вспомню, как у меня на работе апельсин укатился под стойку, и я уговаривала его прикатиться обратно.
Еще красноречивый пример - моя одногруппница в октябре выходит замуж. З А М У Ж! Я думала, такое только в газетах и кино бывает... Вещи, о которых я раньше слышала от третьих ртов, которые были на уровне "одна девочка пошла на работу и... получила зарплату!" превратились вдруг в реальность ДЛЯ МЕНЯ. А ведь есть такое вселенское правило: если долго слушать от чужих людей о йети, то когда встретишь настоящего йети, тебе покажется, что это не йети, а медведь или просто фейк. Я шла-шла вдоль железнодорожных путей, потом моргнула и вдруг оказалась привязанной к носу поезда, который несется вперед!

Странно это все. Я с ужасом думаю о том, что время уже не остановится, и чем старше я буду становиться, тем быстрее оно будет идти. Я почти уверена, что этому есть простое научное объяснение: изношенность психики, привычка, увеличение загруженности дня и всякое такое прозаическое. Только это не меняет того, что раньше старость была заоблачной далью, делом столетней отсрочки, уделом других людей из других поколений, которые уходили и никогда не возвращались и вообще были с другой планеты. А теперь? А теперь я уже не считаю, что сорок лет - это много. Мне уже двадцать один, и не так уж долго это время тянулось. Апостол спрашивает: Никита, что ты делала в этом десятилетии? Я напрягаю память: я тут ехала на велике... врезалась в стену, и у меня на попе синяк, я назвала его Остолоп.

А мне теперь как никогда хочется жить. Кататься по горам и купаться в лесных озерах, есть сырых куриц, убегать ото львов и читать книжки. Я - девушка, которая заползает в вагон метро с плащом, сумкой, книгой, стаканом кофе, очками, плеером и айфоном в руке, и потом сразмаху бухается на сиденье, шумно отдуваясь. Я - девушка, которая покажет вам десяток инсталляций умирающего на стуле лебедя, если ваша пара скучная. Теперь каждая скучная пара капает мне на темечко временем, которое я могла бы провести, наслаждаясь ветром на Дворцовой или хотя бы поглощая кофе.

Еще я стала думать, что настоящие религиозные взгляды в нас формируются не чистым путем, а из наших соображений. Я думаю, это неправильно, но в этом парадокс человеческой природы. Вот например, те, кому не хватает времени, как мне, верят в реинкарнацию. Или хотят верить. Сначала они хотят верить. И вот так долго хотят-хотят, а потом однажды начинают верить по-настоящему и не могут вспомнить, откуда это у них взялось и какая вера была до этого. Точно так же, как я не могу вспомнить, почему имя Мэтт - красное. Из-за Мэтта Мердока? Или это просто совпадение? Не помню. Зато помню, как 20 июня в четыре утра лежала вот тут на полу в прихожей и обещала себе больше никогда не пить.

23:53 

Обо мне

Логин
Наверно, я всегда так жду дня рождения потому, что это единственный день в году, когда я не испытываю угрызений совести за то, что прошу чего-то, ничего не делаю весь день и говорю "я, я, я" под одобрительные поддакивания.
Потому что это мой день, и мне так важно, чтобы 12 июня все глаза были обращены на меня, потому что это напомнит мне, что я важна для кого-то.
Потому что я так малозначительна, что мне хочется быть очень значимой, мне хочется обладать целым днем, моим собственным, когда мне не стыдно будет сказать ХОЧУ ПОПКОРН КУПИТЕ МНЕ ПОПКОРН У МЕНЯ ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ.

Но в этот день никогда ничего особенного не происходит - мне звонят друзья, некоторые люди делают очень-очень приятные и удивительные вещи, приезжают внезапно, дарят мне такие подарки, которые я, если честно, не думала, что можно придумать - но в общем-то ничего не происходит. У меня не отрастают волосы, не взрослеют мозги - я никак не меняюсь. Поэтому я всегда стараюсь перекрашиваться, стричься или прокалывать себе что-нибудь ко дню рождения. Чтобы создать иллюзию прогресса, что ли.

А вообще, мне жутко оттого, что мне уже будет 21 год, уже 21, а у меня нет жизни. Всего 21, а я уже на самом дне самоедения, самоненависти, самоотречения, без веры в Бога, себя, людей, с легким неврозом, исполосованными ножом руками, с постоянной мигренью, без желания делать вообще что-либо.

Сегодня стояла в метро рядом со старенькой бабушкой, которая платком вытирала лицо от пота и тащила с собой тяжеленную суму. Я еще подумала: почему старые бабульки таскают с собой такие тяжелые торбы? Подумала: как, наверно, паршиво - стоять в метро и ждать поезда с этой неподъемной бандурой и знать, что вот ты ее везешь куда-то, старая, у тебя болят ноги, печень, голова, суставы, у тебя постоянно одышка, ты сморщенная, уставшая, а молодые носятся мимо и не замечают. А потом я подумала: да я бы не смогла дожить до такого возраста. Я уже сейчас себя ненавижу. Я два дня назад снова выдумывала, как бы мне покончить с собой потише. А старые - те, кто были молоды пятьдесят лет назад - жили совсем в другом месте, были воспитаны совсем на другой манер. У них смысл был. Идеалы. Кумиры. Понятия. Они знали, для чего жили, любили свою страну, знали, как радоваться, знали, как любить, что они делают и для чего. Поэтому они все со стержнями, доживают до преклонных лет, и только сейчас их начинает есть равнодушное общество и жестокое время. А в молодости они были сильнее, умнее, крепче, здоровее, благороднее нас. Мы сейчас, двадцатилетние, внутри такие же сгоревшие, как они - в семьдесят. Если нас обнажить до душ, мы будем все выглядеть одинаково. Только они устали к семидесяти. А мы научились ненавидеть жизнь уже в двадцать.
И не отучиться, понимаешь. В какой-то момент эта меланхолия переросла в полную темноту, и я больше не вижу, где здесь выход. Я бы и хотела. Но никак.

15:26 

О том, что мы делаем здесь

Логин
Утром, вставая на восьмичасовую физ-ру, вдруг ощутила себя подневольным и чрезвычайно смирным говном. Вот уже третий год я встаю в семь сорок, чтобы поехать в каменную прямоугольную коробку и там послушать других людей, которые рассказывают мне всякие штуки, половину из которых я уже знаю. При этом процесс моего обучения сводится к трем вещам:
1) Доказать этим чувакам, что я понимаю то, что они преподают мне, притворяясь, что я сначала не понимаю, а потом вдруг раз - и поняла;
2) Перебороть лень, связанную с выполнением ужасно скучных заданий, в которых я доказываю тем чувакам, что я понимаю все, из того (см пункт 1);
3) Не дать себе заработать психоз в связи с постоянным контролем по срокам и непрофессионализмом преподов, которые из процесса обучения умудряются делать поединок "кто умнее", "кто наглее", "кто успел, тот и сожрал" и тп.

А ведь я могла бы быть сейчас в Вероне. Пить кофе в какой-нибудь в кафешке в сарафанчике. Или вот путешествовать по России с бродячими музыкантами, жрать доширак и спать с ними и еще десятью новыми знакомыми в одной комнате в хостеле, а на следующий день - уже в мотеле, с десятью другими новыми знакомыми. Каждый день встречать новых людей. Поехать работать на корабле Гринписа в Атлантический Океан. Написать книгу. Стать моделью и свалить в Париж?
Мир такой здоровенный, и в нем столько возможностей, которые только и ждут, чтобы какой-нибудь смельчак их реализовал, а мы почему-то выбираем свои скучные универы, потом - скучную раздражающую работу, и только грести и грести свои копейки дрожащими ручками - чтобы с голоду не подохнуть, чтобы отдать ребенка в детский сад, чтобы успеть заплатить за газ, электричество, купить велосипед, машину, зимнюю куртку. А я, может, не хочу работать в фирме, которая называется ЯНУС. О боже мой. Я понимаю, двуликий бог, тонкость, но мои друзья меня точно засмеют, если я туда на практику пойду. И все равно почему-то скачиваю конкурсные материалы для перевода и просматриваю их - время есть еще. Всегда кажется, что время еще есть. Ничего: закончу универ, всего год остался, а там уже начну жить как хочу. Да, начну, как же. Я-то мечтатель, фантазер, дебилоид, в конце концов. Я хочу пойти работать в книжный магазин или в кофейню, заработать там денег, а потом уехать в Европу, чтобы там встретить каких-нибудь сумасшедших, вытянуть счастливый билет, попасть в приключения. Но нет, я все думаю о том, что кроме меня у мамы никого нет, и если я уеду, она останется тут одна с котом в этой трехкомнатной квартире. Думаю о том, как отец всегда хотел, чтобы я сделала что-нибудь крутое и стоящее, он всю мою жизнь терпеливо ждет от меня какой-нибудь гениальной выходки, которая сделает меня знаменитой. Все отцы такие. Особенно если у них хорошенькие дочки. А если я пойду работать в Кофешоп со своим дипломом переводчика, вряд ли он будет мной гордиться. Даже если я смогу попасть, скажем, в Техас, а там встречу тех же Sons of Ilustrious Father, которые те еще наркоманы и созидатели, а они увезут меня в путешествие, и я научусь курить марихуану, плести шарфы и выживать в пустыне, останусь немного с разбитым сердцем, а потом вернусь домой с пустым кошельком, просранным для карьеры временем, но счастливой, здесь все будет так же, и никто из родственников не скажет мне: "Молодец!". Потому что не то чтобы всем насрать на духовное обогащение - в таких вещах не все даже его замечают. А мне важны моменты, когда я опираюсь на чье-то плечо, и мы танцуем около речки. Вот это жизнь, а не зарабатывание денег. Но такие приятные моменты крошечные, поэтому кажется, что они не могут заполнить жизнь от края до края. И это правда: не будет их, если ты не встанешь на ноги. Мир сам теперь отвергает мечтателей, поэтов и музыкантов; ему нужны менеджеры, маркетологи, пиар агенты, шпильки, капроновые колготки и телесного цвета помада. Что делать?

И вот, я мучаю друзей и знакомых, пишу им посреди ночи со странными вопросами, спустя год после молчания, спрашиваю: "Лина, ты оптимист или пессимист?", будто пытаюсь нащупать ниточку, которая выведет меня к решению. Все пытаюсь найти путь, по которому мне пойти и найти уже себя наконец-то, потому что буквально неделю назад моя жизнь начала как-то кардинально меняться, и я увидела рутину, в которой мы погрязли, во всей красе, и, наконец, ощутила себя человеком, которого от этой бытовухи тошнит. Значит, хоть первый шаг уже сделан. Я оптимистична: я думаю, если быть бараном и не бояться травм, то все-таки что-то полезное со своей жизнью сотворить можно. Можно позволять родителям складывать на себя нереалистичные надежды, но не стоит, наверно, бояться выйти за дверь из-за них. Дети ведь... становятся чужими людьми намного раньше, чем мы подозреваем. Лет в десять они уже понимают, что они - не их родители, и начинают жить своей жизнью.

Я всегда думала, что карьера - главное. Не потому что лейбл и ярлык и звание, а потому что, когда ты успешна, у тебя все в порядке с самооценкой, ты становишься храброй, а наличие зарплаты открывает тебе двери для других, хороших начинаний. Для чего-то действительно важного, потому что, как ни парадоксально, здесь все похоже на шопинг: по-настоящему качественные вещи придется зарабатывать тяжким трудом, ты можешь стать каким-нибудь вшивым агентом и блядью, бездушным дизайнёром, прозибать в этом безликом городе до конца своих дней, и все это, конечно, у тебя получится. Надо просто закончить ВУЗ, а дальше все по отработанному алгоритму, и не говорите, что это сложно: немного старания, упорства, работы, и вуаля - ты успешный чувак. А чтобы стать свободным, потерять страх перед бедностью, перед самим понятием потери, встретить таких людей, которых ты запомнишь на всю жизнь - надо иметь довольно крепкую почву под ногами. Я не могу так рисковать, хотя и хочется: бросить все, забрать документы из универа и рвануть куда-нибудь. Так бывает только в кино. В жизни придется самой строить эту свою "удачу" и "счастливый случай", и в этом смысле левел выше, а значит, и чувство удовлетворения будет сильнее.

Прекрасность ситуации в том, что, на самом деле, в этом мире мы никто. Ну вот я могу сказать: я - Никита Пшилль, у меня есть имя, фамилия, квартира, паспорт, сумка, айфон. Но в масштабах планеты это мало что значит для твоего духа. Я думаю, взяв все эти вещи с собой, даже если они будут очень тяжелыми, я думаю, я все еще смогу стать счастливой, надо только бежать и не останавливаться.
...только перед этим защитить скучный диплом, отсидеть еще год скучных пар, отработать скучную практику, поработать стажером в скучной фирме, потом поработать на этой скучной работе... и вот вся дилемма. Когда все успеть? Времени не так много. В этом сегодняшнем бездушном мире, похоже, надо постоянно крутиться, а как же присесть на землю, покурить, посмотреть на звезды? За это тоже надо будет платить?

Смотрели на переводе документалку про то, как рептилии адаптируются к двадцать первому веку и жизни бок о бок с людьми, которые понастроили тут всякого. Черепашки, вылупляясь на пляжах, ползут на свет, который принимают за море, и выползают в город, в кафе, на дорогу, где на них наступают, давят, запирают в мусорных бачках, или они умирают от голода и хлорки в воде в бассейнах. Иногда их находят и выносят обратно на пляж и подталкивают под зад, чтобы они ползли в воду. А уж что с ними там происходит - их дело. Съест их акула или они на научатся плавать - уже личное дело природы. Я сначала заплакала, потому что мне так отвратно думать о том, как мы перенаселяем этот кусок камушка, а потом подумала: на самом деле, если кого Бог и покинул, так это нас. За исключением того, что нет: не покинул. Он все еще с нами.

@музыка: Sons of an Illustrious Father!

20:36 

О проклятьи моего отца

Логин
Некоторые девушки всю жизнь ищут себе второго отца, который мог бы стать мужем. Я не знаю, отчего это происходит - от того, что отец слишком плохой, или от того, что слишком обалденный. Девочки просто берут его за эталон мужчины, и это далеко не такой сознательный выбор, как кажется на первый взгляд. Отец не привлекает их в сексуальном плане и даже не кажется красивым - это просто мужчина, который был рядом всю жизнь. И именно это участие в их жизни, наверно, является важнейшим фактором.
На первом курсе мы смеялись до соплей, когда обсуждали это, и Русалка, которая жила с мамой до тех пор, как переехала в Петербург, сказала: "Теперь понятно, почему я никак не могу определиться с этими парнями".
А Аня сказала: "Что уж говорить обо мне". Аня никогда не видела своего отца. Аня лесбиянка.
Это смешно, но неверно. Фантомное присутствие или полное отсутствие отца не определяет вкусы. Более того, я не думаю, что это правило работает со ста процентами девушек. Но некоторые выходят за точные копии своих пап, а некоторые просто подбирают себе похожий характер.
В любом случае, мой отец кареглазый брюнет, и это - моё проклятье. Мне нравятся любые мальчики или мужчины, но самыми главными или самыми роковыми, или самыми важными всегда были темноглазые и темноволосые. Есть в этом что-то такое... я в принципе легко увлекаюсь, но всегда отчетливо чувствую, кто мне нравится потому, что я просто люблю мужчин, а кто - действительно застревает в горле. В хорошем смысле... у всех есть свои слабости, понимаете. Когда я влюбляюсь, а потом у меня начинается какая-нибудь лихорадка, когда это оседает во мне, я с ужасом смотрю ему в лицо и понимаю: твою мать, это мой типаж. И я бы сказала, что это горько, но... темноглазые и темноволосые мальчики слишком хороши, чтобы страдать из-за этого. Ну, за редким исключением.
Так что скажу три слова и молча прооргазмирую. Кареглазые темноволосые мальчики.

01:58 

О том, как прошлое все равно нагоняет тебя время от времени

Логин
Я плачу впервые с приезда из Египта. Больше месяца я не плакала вообще. В это немного трудно поверить; в то же время очевидно, что я стала совсем другим человеком. Мое развитие растягивалось как сопля целых девятнадцать лет, а в этом году я стала внезапно быстро развиваться во все стороны сразу, и стиль моего письма меняется прямо на глазах.

Поэтому, по прошествии всего двух лет, а то и меньше, я чувствую, будто меня кинули лет на десять назад. Страшная штука – уже меряю время годами, старой становлюсь. Не могу поверить, что с очередного периода прошло уже два года или около того.
Я_просто_посмотрела_клип. Почему я не могу, забыв, забыть? Почему я не могу просто взять и забыть? Я бы отвалила большие деньги за какую-нибудь НЗТ, убивающую воспоминания. Я бы очень расстроилась, если бы она стерла что-то важное вместе с _ним_, но это было бы лучше, чем если бы она вообще не стерла. Как сейчас. Когда я помню все. Воспоминания валятся на меня как гора бумаги или кипа подушек. Непрерывно. Я не могу отключиться. Меня будто сносит самосвалом. Я настоящий наркоман. А от наркомании не вылечиваются. Я просто… в ужасе, наверно, я никогда не смогу жить нормально. Не страшно ли это – сидеть на диване и осознавать, что ты – моральный инвалид? Я легко впадаю в депрессию, моя видимость благополучия такая шаткая – чуть толкни пальчиком – и полетела. Я только надеюсь на то, что у меня хватает сил быть счастливой. А ведь меня пугают большие города, скопления людей, открытые пространства. Это в своих мечтах я сильная, я актриса, я свободная. А на деле, когда я сближаюсь с кем-то, когда кто-то дотрагивается до меня, я начинаю паниковать, меня сковывает, и я хочу только умереть. Исчезнуть. Потому что у меня нет этого триггера, который отключает ту панику, которая нарастает словно вой турбины. Я проверяла. Его нет.
Я просто посмотрела клип отеля, понятно? Потому что, мне показалось, там _ему_ делают больно. Вот, чего я хотела. Я не могу просто жить дальше – нет, я вовсе не перешагнула через него. Я просто пассивно наслаждаюсь моментами, когда чувствую, что он ничтожество, когда узнаю, что он облажался, споткнулся, навернулся, сделал что-то не так, сфальшивил. Откуда до меня вообще доходят эти новости? Я общалась с Цылевой, она постоянно задрачивала меня этим, без остановки, хотя я неоднократно просила ее перестать. Она ничего не понимает. Я не хочу о ней говорить вообще. Для моего опыта и возраста в моей жизни слишком много вещей, о которых я не просто не хочу говорить, а которые я хотела бы навсегда забыть. А ведь так нельзя. Надо учиться с ними жить. Я отказываюсь верить, что жизнь – это двигающийся поршень, на котором надо учиться выживать, вися вниз головой. Я хотела бы, чтобы все было по-другому.

Ну же, спасите меня. Мои супер-люди. Я плачу впервые за месяц. Мне нужен мой Капитан Америка, который прикроет меня щитом и унесет туда, где безопасно. Мне нужен мой Железный Человек, который схватит меня твердой рукой и улетит со мной далеко-далеко, от всех этих воспоминаний, от грязи, туда, где мне не придется ничего о себе рассказывать, где меня не будут больше преследовать постоянные мысли о том, что я ощущаю чего-то, чего не должна чувствовать. Я хотела бы совершить неудачную попытку самоубийства, чтобы у меня хотя бы была мотивация так себя чувствовать. Так паршиво. Будто я бегу от чего-то, прикрываю какие-то шрамы. А самое поганое – их больше нет. Все зажило – но только снаружи. Я кормлю себя временными перебивками, но тот ужас, который сковывал меня годами,он возвращается и снова подступает к горлу, просто в другой форме. В форме неудовлетворенности собой. В форме разочарования. Или обиды на папу. Или досадой от поведения людей. Или страха войны. Или боли за маму. Или волнения из-за учебы. Или этой пустоты… которая всегда бушует в душе, когда живешь в большом городе, где дышать труднее, чем в гробу. Это все та же мразь, у всех моих зол один знаменатель, и, кажется, он теперь даже разворачивается туда, в далекое прошлое, и подчеркивает те вещи, которые происходили до него.

Он мой личный ужас, моя тень, моя тайна, моё горе. И он всегда будет частью меня, что бы я ни делала. Куда бы я ни шла. И в моменты, когда я буду давать слабину, он будет бить. И я снова буду забиваться на диван и просто рыдать от ужаса и жалеть-жалеть-жалеть. О том, что разочаровываю маму. О том, что трачу свое время, время своей жизни на собирание себя по кускам вместо развития и совершенствования. Он будет моим одиночеством, костлявой рукой, цинично поглаживающей по спине: мы с тобой два урода, ты моя, я твой, другие люди нормальные, и мы к ним не принадлежим.

Но ведь в жизни, в моей жизни, есть и хорошее. Куча. И я не позволю это испортить или отнять у меня. Это хорошее – оно мое. Моя мама, моя новая квартира, мой чудный котик, мои друзья, мои маленькие сиськи, мои футболки с Марвелом, мой ВУЗ, мое будущее. Неужели я действительно отдам ему это? За что? Почему я должна это делать? Почему он определяет ход моей жизни, почему он заставляет меня страдать, дышать через трубочку и постоянно метаться от боли по этим пустым повторяющимся приступам истерии. Нет, это моя жизнь. Да, это нихрена не легко, но это жизнь, это я уяснила. Надо бороться, а бороться я люблю. Отжиматься, бегать, приседать. Укладываться в срок, лучше всех понимать тексты, учиться краситься. Бороться. Когда перестаешь бороться – умираешь. И я – реактор в груди Тони Старка, сам он из воздуха не возьмется и меня не спасет. Я буду заряжать его батарейку и помогать меня спасать. Я всегда представляла себе это озеро в голом холодном лесу, где тощие больные деревца и мутная ледяная вода. И кто-то, приседающий на берегу и подающий мне руку. Кто-то, кто вытаскивает меня. Я всегда представляла, что это какой-то сильный мужчина, один из моих кумиров: то тот, то этот. Но это я. Это я себя вытаскиваю. Отталкиваюсь ногами от дна, поднимаю руки и выплываю, выбираюсь на берег и дышу. Вот, кто я. Я – Железный Человек. И я больше никогда-никогда-никогда не позволю никому себя разрушать.

Надо почаще слушать Селин Дион по утрам.

22:26 

О моем другом дневнике

Логин
Я иногда вот сижу и думаю: надо уйти в себя и навести там порядок. Захожу в свою папочку с писюлями и открываю дневник, и... вообще, большая часть записей там матерная и в основном о том, как я страдаю и все ненавижу. Поэтому, если мне, например, хочется что-то освежить и посмеяться, я разочаровываюсь, потому что.. если начать читать этот дневник с начала, знаете, недолго свихнуться. Там бывают месячные дыры, когда я неделями ничего не пишу. И эти дырки - это время, когда я была вроде как счастлива. Странная такая тенденция - увековечивать самое ужасное и лениться писать о том хорошем, что со мной случается. Если кто-нибудь наткнется на этот дневник, думаю, мной заинтересуются социальные службы, Красный Крест, Гринпис и остальные. Решат, что у меня совсем отвратительная жизнь, мои родители меня игнорят, а друзья живут за мой счет. Кафка бы... пора уже переставать вспоминать Кафку в связи с этим, но, черт возьми, он, похоже, мое спиритическое животное, что меня совсем не радует.
Пошел ты, Франц. Фак ю. Я особенно ненавижу тех, кто на меня похож, наверно, это из-за моего тщеславия.
А спонсор гордого ношения тщеславия - Тони Старк. Тони Старк: гордись тем, что ты хуй.

20:18 

О том, как все на самом деле идет по пизде

Логин
Я совершенно не имею понятия, как поступать, когда в мою нору врываются люди с автоматами. Когда я живу-живу, совершаю свои нехитрые операции, и вдруг меня разбивают.
Вот так.
Вдребезги.
Я думала, все эти пафосные вещи про ложь и предательство бывают только в песнях. Тут две точки зрения: моя и Чарли. Я считаю, что со мной прямо сейчас происходит то, что можно приравнять к настоящей личной трагедии, Чарли же говорит, что, за неимением настоящих событий, я придаю слишком большое значение тому, на что нормальный человек не обратил бы внимания. Как знать. Этот шкаф под сто девяносто никогда в жизни не знал настоящего предательства - у него ведь никого нет кроме меня, а я его никогда не предам и уж точно не разобью сердце. Хотя между нами были серьезные размолвки - такие, какие могут быть между двух половинок одной личности. Ну, знаете, саморазочарование, ненависть, отвращение и отрицание - но в итоге мы пришли к кое-какой гармонии. И ссоры с ним скорее бальзам на душу. Поорать на него всегда приятно, а он никогда не воспринимает это всерьез. Только один раз в жизни мы серьезно поссорились, и тогда он ушел на три дня. Но он не может покинуть меня. Не потому что я на самом деле такой ангел. Просто потому что без него я буду никем.

Я говорю всем, что все отлично, с тех самых пор, как я вернулась из Египта; некоторые даже считают, что у меня душевный подъем, а мне не хватает духу сказать, что я просто на очень сильном допинге.
Нет, не все отлично.

Я влюбилась, а меня обманули, ясно? И мне больно. Постоянно.

Ну да, я веду себя как обиженный ребенок. Как маленький обиженный ребенок. Когда реальность не нравится, я сбегаю от нее - вот так просто. Люди говорят, что так нельзя жить - watch me. Мне двадцать лет, и когда мне становится совсем невыносимо, я включаю Первого Мстителя и пересматриваю его в семьдесят пятый раз. Я уже могу суфлировать каждого героя. На каждый раз, что я пересмотрела его, или Человека-Паука, или Фантастическую Четверку, пришелся момент невыносимого отчаяния, когда я просто не могла больше здесь оставаться. Мне стыдно было бы объявить об этом во всеуслышание, но здесь у меня есть ощущение закрытости. Я как Кафка. Кафка меня потому и бесит, что мы с ним так похожи. Два пиздострадальца: о, нет, я не буду с вами делиться.... ну, может, только на дайри.....

Я так растрачиваю себя на чувства, я всегда с такой готовностью отдаю себя, полагаясь на свои несклоняемые принципы: всегда быть доброй, давать второй шанс, не терять надежду в людей; скоро во мне ничего не останется. Мне кидают в лицо мою искренность, которую я так лелею и даю на протянутых ладошках: вот, возьми, возьми меня, я люблю тебя, давай будем вместе. Меня берут за лицо и макают во все это, а потом я прогуливаю семинары по теорграмматике и громко-громко смеюсь над Джонни Штормом. Чем громче я смеюсь, тем быстрее забываю, что здесь никому не нужна. Воображение, разум, фантазии - это единственное место, где тобой не могут пренебречь или отвергнуть. Меня измотали, использовали, мной поигрались и оставили. Я впитываю нехитрые истины своих друзей, причем совершенно рандомно: однажды услышав "Никогда не ставь на человеке крест", я теперь свято соблюдаю это правило, потому что я верю, что не бывает плохих людей. Только они оттачивают свои хорошие стороны именно на мне, почему-то. Ну да. Потому что я отдаю себя как подопытная.
Я знаю, что однажды будет человек, который сможет это оценить, который будет добр со мной. Который сам будет ко мне тянуться - а не я буду притягивать его за уши. Ну что, ты хотела мне написать, да? Ты просто забыла. Ты просто была занята, поэтому не написала. Ну ты меня, конечно, обидела, но это было не со зла, да? Да, я знаю, я знаю.
Правда, с каждым пересмотром Халка надежда на такого человека все иссякает, а мое существо все сильнее перетекает куда-то в измерение выдуманных благ.

Моя сильная сторона в способности просто сказать: а пошло оно все. Я научилась. Меня кое-кто научил. Когда тебя однажды уже выскребли начисто, а потом снова наполнили, больше нет такой вещи, которая может испугать. Так что я просто делаю вдох и...

Мне только хочется, чтобы хоть кто-то знал. Потому что я не конченный дикарь. Я не одиночка. Мне нужны друзья.

22:53 

О Ямайке

Логин
В первый раз я встречаю его на входе в ресторан. Первые дни в отеле скомканные, быстрые, мучительные - акклиматизация. У меня дурацкая привычка не всматриваться людям в лица, не смотреть на глаза и одежду, и я ни черта не запоминаю. Кроме того, что он берет мою руку и хрустит косточкой в ладони, а потом дудит клоунской дудкой прямо в ухо. Рука болит. После он ловит меня около стола с фруктами и говорит, наклоняясь (рост огромный): хватит есть! Я говорю: ты сломал мне руку! Он пытается взять меня за запястье, я уворачиваюсь, он уговаривает: давай, мы с тобой одна команда. Я обрываю его: нет! Он обижается и уходит.

На вечернее шоу я прихожу с опозданием, потому что - а что там делать? От крестной матери я наслушалась ахуительных историй об аниматорах, мол, они такие классные и веселые. А у меня есть правило: послушай тетю Люду и сделай наоборот.
Он играет Доктора Мэджика и перекидывает симптомы больных на своего помощника, который к концу скетча пердит, машет рукой и ногой и пытается трахнуть его прямо на сцене. Они падают на пол, Бису (который играет помощника) трясется как бешеный, Доктор Мэджик орет "Дееееньги!", Бису орет "Доктаааар!", туристы катаются по земле от хохота. Меня трясет и знобит, тошнит от жары и ужина, но я тоже хохочу.

Они оба черные и прыгают по сцене как обезьяны, и я их не различаю первое время.

Утром он подходит к моему лежаку и дергает меня за пальцы на ногах, снова проделывает трюк с рукой, и я - само воплощение кокетства - гундосю "спасибо".

Я проникаюсь к нему интересом именно потому, что чувствую, что он интересуется мной, и вдруг я понимаю, что он очень даже ничего. Высокий, худой, гибкий, улыбчивый, причем, полная экзотика. Какая-то растительность на лице - вроде щетина, но точками - этакий негр-индеец, разукрашенный на битву. Когда он снимает очки и присаживается на лежак рядом, у меня чуть перехватывает в животе: даже не знаю, о чем с ним говорить. Но уже через пару минуту мы хохочем над чем-то, он смеется, у него такие белые зубы на фоне черной кожи и пигментное пятно на десне. Я в который раз думаю о том, что негры - потрясающая раса, просто замечательная. Столько талантов от природы, такой интересный оттенок кожи, и все в них такое непосредственное, изящное и раскрепощенное, что невольно завидуешь им. Я спрашиваю: ты правда с Ямайки родом? Он говорит, нет. Это наша с Бису легенда для отдыхающих, мол, мы с ним братья и оба из Зимбабве. На самом деле он из Асуана. Там очень жарко, это юг. Он спрашивает: слышала об этом городе? Я отвечаю: неа.
Его ужасно смешит слово неа. Он несколько раз повторяет его и смеется и бьет меня брошюркой клуба по плечу. Потом уходит. Я думаю о том, всем ли он рассказывает о том, что не рассказывает обычным туристам.

Он приходит к моему лежаку каждое утро и дергает меня за пальцы на ногах и не успокаивается, пока они не хрустнут все до единого. То же самое с руками. Я жалуюсь, говорю, что больно (хотя это не совсем так), он только смеется. У него такие же острые клыки, как у меня - прямо звериные. И добрые-добрые глаза под цвет кожи. И черные волосы-макаронины, такое афро, которое качается вслед за его головой. Он говорит, что я как молоко - еще бы. Он как горький шоколад. Он берет мою руку и трет ее о свою, чтобы дать мне немного своего загара. Потом растирает ладони и трет мой лоб - чтобы загар везде был равномерный. Но я все равно остаюсь молоком, и мы ради смеха складываем руки - он просто ухахатывается. У него действительно очень дружелюбный низкий смех, как у познавшего жизнь растамана, как у тибетского священника, как у старого монаха.

Я всегда лежу в самом конце пляжа, около забора - это наиболее удобная позиция для наблюдения. Я прихожу на пляж сразу после завтрака и жду, когда красные аниматорские футболки появятся у моря. Через двадцать минут после того, как я их засекаю, он обязательно приходит, оставляя остальных аниматоров разбираться со всем пляжем. Когда я вижу их, я всегда переворачиваюсь на живот и надеваю очки - так непонятно, сплю я или просто лежу, и во всяком случае, не видно, что я внимательно, цепко наблюдаю за всеми его передвижениями.

Около основного корпуса отеля в кустах трое котят. Они истошно пищат, голодные и напуганные. Ночью я лезу их искать, свечу айфоном и к своему ужасу обнаруживаю, что один уже умер и лежит с открытой пастью, и его едят муравьи. Им буквально несколько дней. Они слепые. Они ползают друг по другу, путаются и царапаются о ветки куста, орут от страха и льнут к моим рукам, когда я вынимаю их из зарослей. У кошки нет молока, она не может их кормить, поэтому она просто оставила их там, это животные привычки. Я рыдаю, глядя на них, потому что они явно умирают, не понимая, что с ними происходит. Они даже ничего не видят.
Я иду к администратору и рассказываю ему, а он отвечает: вы знаете, я не люблю кошек.
Главный грех - бездействие. Я иду туда, иду сюда, иду к нашему тургиду, а потом решаю поискать его. ОН точно что-нибудь сделает. Он не проигнорирует меня. Но я не могу его найти нигде. Остальные аниматоры на месте, но я еще с ними не знакома, и я не решаюсь спросить о нем.
На утро котята еще дышат.

Я засыпаю на лежаке, и он будит меня, пощекотав мне ступню. Я сразу сажусь и рассказываю ему про котят. К моему огромному удивлению он говорит: я знаю. Я так боюсь за них. Я кормлю их молоком из пипетки.
У меня в груди цветет огромный душистый сад.
Естественно, кормления молоком из пипетки недостаточно, и котята все равно умирают. Но у меня чувство, что мы сделали все, что могли. И сад цветет и цветет, обдавая запахом благодарности и доверия. Я думаю, он просто пытается произвести на меня впечатление и прикидывается таким добрым и удивительным.

Я вдруг ловлю себя на том, что отказываюсь ходить на прогулки. Я торчу на территории отеля, потому что он постоянно попадается на глаза.
Спустя пару дней я уже запоминаю его расписание и даже хожу на изнурительную на тридцатиградусной жаре зарядку - потому что он просит меня и ведет за руку.
И на аквааэробику.
И сижу рядом, когда они играют в волейбол.
И танцую с ними дурацкий танец бооооомба! Асси! Асси!
И криво кидаю дротики в мишень, а он стоит над ухом и басит: молодец. Молодец. Умница.
Он уговаривает меня петь в караоке: хочу услышать твой голос. Одну песню, пожалуйста.
Я выбираю Let It Be и в начале совсем не попадаю в ритм. Он скачет рядом, оглушительно свистит и хлопает. Под конец, конечно, весь отель разражается аплодисментами и свистом, но меня просто трясет от стыда. Я говорю Бису, что убью его, убью их всех и развешу их внутренности на стенах. Они, естественно, смеются.

Я понимаю, что вечерние шоу - это здорово. Хоть и прохладно. Они с Бису всегда танцуют по бокам от сцены в своих смешных халатиках и с палками, как макаки, вне зависимости от того, что у нас: танцы живота, факир шоу, турецкая юбка или комедии.

Я сталкерю его. Если я не увидела его хотя бы один раз в день, я чувствую, что меня тошнит.
Он приходит каждое утро, в десять двадцать, и высиживает со мной максимум времени, пока его отсутствие на пляже не становится подозрительным. Он курит, посмеивается надо мной, молчит, думает, щелкает моими косточками, удивляется моей худосочности. Ты такая худенькая. Боже мой. Но мне нравится.
Он думает, мне тринадцать лет. Он смеется во все горло, когда я говорю, что мне двадцать. Он делает вид, что подкидывает в воздух младенца и сажает его на плечо: вот такая ты маленькая! Он не верит мне. Говорит, четырнадцать - это мой потолок. Звучит так, будто он не шутит. Я говорю, что он просто не знает жизни. Он долго смотрит на меня, а потом мы одновременно разражаемся смехом. Он говорит, я похожа на стаканчик из-под воды, и маме ужасно нравится это сравнение. Потом он дает ей шестьдесят долларов и пытается унести меня с собой.

Мы много молчим. Просто сидим рядом и смотрим на воду и на туристов. Иногда он делает ремарки: сегодня людей мало. Сегодня приехали две полячки: молодая и старая. Я говорю: это мама? А она отвечает: подруга. Он хохочет: какая подруга? Видно же, что мама.
Пока он сидит со мной, ко мне не пристают ни продавцы костюмов для дайвинга, ни кремщики, ни татуировщики с фотографами, ни представители всех других возможных утомительных развлечений, которые вечно приклеиваются к тебе как обременительные обязательства.
Я думаю: нам явно не о чем с ним разговаривать. Но мне так хорошо, когда он просто сидит рядом. Мы вдвоем смотрим куда-то и иногда хихикаем над всякой ерундой и над Бису - его другом. Тот кричит: успокойся, мальчик!

Я начинаю встречать его за пределами пляжа. Я иду пить кофе и встречаю их всех в том же баре. Он кричит мне из-за своего стола, что хочет такие же волосы, как у меня. Мне кажется, ему просто надо что-то мне сказать, как-то дернуть, дотронуться или подмигнуть, когда он меня видит. Бису стоит на голове, чтобы впечатлить мою маму. Потом плетет мне одну косичку и просит пять долларов. Я бью его по ладошке, и это становится нашим ритуалом.

Я преследую его с таким видом, будто это он преследует меня. Мои действия не вызывают подозрений, потому что он сам всегда идет мне навстречу, и если я в одном с ним помещении, он обязательно подходит ко мне, чтобы сделать какую-нибудь невинную ерунду. Мы сталкерим друг друга.
Я как-то внезапно понимаю, что влюбилась в него, и вместе с этим осознанием приходит всплеск гормонов, и я не могу есть. Желудок крутит от голода, живот болит, но я не могу засунуть в себя даже кусок капусты. Пропускаю и завтраки, и обеды, на ужине еле-еле пихаю в себя какую-нибудь мелочь. Когда на волейболе чуть ли не падаю в обморок, понимаю, что есть придется через силу. Акробат Мимо поднимает меня одной рукой.
Моя коленка постоянно подскакивает. Я привыкаю постоянно искать его глазами в ресторане, на пляже, у бассейна, у номера. Аниматоры стоят на входе в ресторан на ужине первые полчаса, и я таскаю семью есть очень рано даже несмотря на дикие очереди к столам, потому что встречаю его там: он стоит в дверях с остальными и обязательно щелкает мне косточкой в ладони.

Он просит меня пойти на вечернюю дискотеку и находит меня в баре, где я пью кофе. Грохает рюкзаком о стол, садится рядом молча, будто его звали. Мама закатывает глаза, медленно ретируется, потому что аниматоры достали ее своим вниманием. Он показывает мне фокусы с картами, а потом по секрету рассказывает их все. Мы сплетаем мизинчики. Теперь это наша тайна.
Потом мы вместе идем на вечернее шоу, а затем - на дискотеку. Он просит остаться до конца. В половину второго, когда все гости уже расходятся по номерам, одна пьяная русская женщина пытается его поймать и залюбить до смерти, а потом, решив, что, в принципе, любой аниматор сойдет, бегает за всеми подряд как клоун на празднике в детском саду. Они все впятером выстраиваются в шеренгу за колонной и прячутся от нее, а когда она бежит к ним, бросаются врассыпную, как воробьи. Я думаю, что работа аниматором ужасно утомительна. По ночам они пьют на постоянной основе, потому что у них просто нет времени на себя. Они целыми днями занимаются тем, что развлекают туристов.

Он приходит утром как постоянный посетитель, мама уже не удивляется, и я даже перестаю волноваться. Со мной он отдыхает.
Но в одно утро я уезжаю на экскурсию в соседний город, и мы не видимся. Меня сильно укачивает в машине, и я получаю солнечный удар, но, вернувшись, понимаю, что не смогу просто закрыться в номере до вечера, потому что я не получила ежедневную дозу ЕГО.
Я жду до самого вечера, когда они с Бису идут на шоу и устраивают огненный беспредел. Бису - потрясающий факир. Он великолепен. Меня жутко колотит из-за температуры, и я думаю, меня вывернет в любую секунду, но после шоу я остаюсь. Я даже подхожу к Бису и говорю ему, что боялась, что он спалит свои волосы. Тот улыбается так ясно и радостно, что я понимаю: он вовсе не такой долбоеб, каким прикидывается.
Потом приходит он. Он обдает меня своим приторно-сладким одеколоном, и в первый же удобный момент я убегаю в номер и блюю там полночи. Склонившись над унитазом, с потекшей тушью и буквально захлебываясь в рвоте, я думаю, что именно его одеколон стал катализатором. И в этом какая-то своя неуловимая прелесть. Я бы ему даже рассказала об этом, если бы это не было так странно.

На утро он говорит, что скучал по мне.
Он садится рядом и отводит руку мне за спину и гладит мое правое ухо и ворошит волосы.
На дискотеке вечером он танцует со мной и приседает для смеха, потому что он сто восемьдесят пять сантиметров ростом, и мне приходится откровенно задирать голову. Позже он забрасывает меня на плечо и крутит, а потом держит руками, пока я окончательно не обретаю чувство ориентации. Он всегда крепко обнимает меня и строит грустные рожи, когда я ухожу спать.

Бису начинает что-то понимать и со смехом косится на нас. Мама говорит, аниматорам нельзя заводить никаких отношений с постояльцами. От этого я чувствую себя прямо таки особенной. Бису ужасно смешно, просто до колик.

В баре, что ближе к нашему корпусу, работает парень Петер, который дважды признается мне в любви. Он поразительно красив: выразительные грустные глаза, острые густые черные брови, бледная кожа при общей арабской внешности, хотя он копт - копты не арабы, а потомки самих древних египтян. У него тонкие губы и взгляд хищника, в нем острый стержень сражающего обаяния, и он так лихо крутит на ладони поднос, у него отличная фигура и брюки сидят прямо по заднице, в отличие от других работников. Он не такой ловелас, как остальные, он скорей агрессор и сердцеед в хорошем смысле слова. Он просит меня выйти к нему ночью и поговорить, но я говорю, что у меня кто-то есть (я всегда так говорю) и целую его в щеку. У него высокие скулы, он нервно качает рукой с сигаретой и провожает меня таким печально-агрессивным взглядом, что я думаю: если бы не было моего аниматора, я бы запала на Петера. Я бы точно на него запала. Мне его ужасно жаль, я чувствую себя немного виноватой.

Утром Петер обдает меня волчьим взглядом и демонстративно уходит с бара, когда я подхожу. Я, как настоящая мягкотелая особа, бегаю и ищу его, чтобы поговорить и попросить не обижаться. Но натыкаюсь на Бису и его длиннющий язык. А где Бису - там Ямайка. Он смотрит на меня такими глазами, которые вдруг все понимают. Бьет меня бутылкой воды по голове и обижается. Я чувствую себя виноватой вдвойне, и еще злой. Очень злой. Очень-очень злой.

Я не понимаю, почему он иногда прямо таки бегает за мной хвостиком, а иногда даже не обращает внимания, когда я сижу рядом. На дискотеке он постоянно трется вокруг каких-то девушек. Позже я узнаю: аниматорам нельзя уделять одному клиенту больше времени, чем остальным. Разговаривая с кем-то он постоянно косится на меня. Играя в волейбол на пляже, он следит не за игрой, а за мной, пропускает одно очко, кричит неправильный счет, и пьяный русский обрушивается на него с матами и расистской руганью. Он миролюбиво отвечает ему: мальчик, успокойся.

Он говорит, раз в пятницу утром ты улетаешь, в четверг ночью ты должна поехать с нами в клуб. Я ценю каждую минуту рядом с ним; я трусь вокруг них постоянно, да так, что другие туристы уже думают, что я тоже аниматор. Сами аниматоры уже думают, что я аниматор. Бису кусает меня за голову в знак дружбы. Я кидаю в него камушки. Он отбивает их попой.
Мама в шоке и ужасе от того, что я поеду с ним в клуб. Она устраивает ему допрос: где ты живешь? Кто твоя семья? Кто твоя сестра? Где твой отец? Кем работает твоя мать? Что ты собираешься делать дальше? Мне ужасно неудобно. Я ерзаю по лежаку и кормлю ворон булкой. Он встает на мою ногу своей ногой, и мы тихо сидим несколько минут, потом я говорю: я хочу пить, и спасаю его от этого безобразия.

Дядя сгребает его за шиворот и угрожает, что если со мной что-то случится, то он достанет его из-за моря. Тот говорит: я с нее глаз не спущу.

Алина говорит: намарфеться. Я крашусь, надеваю узкое платье с дырками на ребрах, мою голову. Даже Бису не находится, что сказать. Одарив меня влюбленным взглядом, он засовывает мне скорлупу от семечек в декольте. Ямайка дважды говорит ему: не трогай ее! и провожает меня до машины. Он действительно контролирует все, что со мной происходит. Он едет в другой машине, потому что нас много, и все это время говорит с Бису по телефону, а тот ведет меня за руку.

В клубе я сразу же пью водку. Я ничего особо не жду, потому что я не привыкла к вниманию. Я привыкла только к тому, что мои желания и мечты слишком нереальны и смелы. Я всегда полагаю, что переоцениваю себя, и что такой парень как он - он просто не станет тратить на меня свое время. Но постоянно ловлю его внимательный взгляд. Я постоянно вспоминаю, как аккуратно он берет меня за руку и отводит волосы, чтобы почесать за ухом, как кошку.
У его подруги день рождения. Я просто наслаждаюсь происходящим: здесь я научилась плыть по пространству так же, как сами египтяне; как кораблик по волнам. Безмятежно, радостно и без лишних треволнений. На курорте так и надо.
Когда торт съеден, а остальные увлеклись танцами и водкой, он берет меня за руку и ведет в другой конец зала, садится на диван, усаживает меня, и у меня есть всего секунда, чтобы подумать. Я наклоняюсь к нему, и мы долго целуемся, обнимаемся, смотрим на голых девушек, летающих под потолком на кольцах, снова целуемся, снова обнимаемся. Я закрываю глаза и бессильно улыбаюсь: вот оно как чувствуется, когда ты с человеком, с которым ты хочешь быть рядом. Когда ничто не доставляет дискомфорта. Я жмусь к нему, а он обнимает меня, теребит правое ухо, гладит руки, ребра, плечи, спину, но не переходит границы. Не тянет меня на себя, не дергает, все еще осторожный, бережный, внимательный, будто я хрустальная или из бумаги. День назад он признался мне, что ему тридцать один год. Тогда у него промелькнула тревога в глазах. Он спросил: слишком старше? Я махнула рукой: у меня нет никаких предрассудков насчет возраста. Меня это даже почти не удивило, а если удивило, то приятно. Он выдыхает: честно? Я говорю: да.
Сейчас мы не можем друг от друга оторваться. Он плетет мне такую чепуху, что она даже ударяет под дых: все, что хочет слышать девушка. Я фильтрую и стараюсь верить, но не получается. Однако это ничего не портит: утром я улетаю. Не буду скрывать: я уже напредставляла себе и отношения, и свадьбу, и шоколадных детишек. Это скорее естественно, чем глупо: я девушка, мне всего двадцать, и у меня никого до него не было. Одной половиной мозга я осознаю, что все это - игра, хорошая игра в любовь. Другая половина просто наслаждается моментом.
Он оттягивает мою губу зубами, целует меня в лоб так нежно, как ребенка, гладит пальцами мою кожу. Меня восхищает то, как сочетается наша кожа. Я думаю, как мы смотримся со стороны: все проходящие мимо так и пялятся. Я хочу, чтобы утро перегорело как бенгальский огонек, не начавшись. Хочу никогда не покидать это место, всегда быть с ним, всегда с ним целоваться, ведь в этом конкретном моменте я ему нужна, и он только мой. Мне понадобится потом всего два дня, чтобы понять, что мое сердце не разбито, и вообще, он мне ни капельки не нравится, а кто мне по-настоящему нравится, так это Бису.

Я не обижаюсь на него и не чувствую никакого негатива. Он показал мне, что я могу быть любимой. Показал, что я красивая. Что у меня красивые ноги. Я всегда стеснялась своих ног, а он будто видел меня насквозь и раскрепощал меня именно в тех местах, которых я боялась. Я вернулась домой немного более уверенной в себе и намного счастливее. Если мир - это ячейки с отдельно взятыми мгновениями, то в одном из них мы до сих пор целуемся. Там тепло, душно и темно, и я чувствую взаимность, которая прет в меня как радиация. Он поднимает меня на руки. Он обнимает меня обеими руками. Он притягивает меня к себе. Он шепчет мне на ухо. Он любуется мной, пока я уговариваю его не отрезать пышные волосы; не слушает, просто смотрит на меня и улыбается. Я его люблю.

Потом - утро, паника в автобусе: думаю, что вот-вот выскочу на улицу на ходу и брошусь ползком обратно. Не потому, что я хочу за него замуж, не из-за него даже. Просто из-за состояния, в которое они погрузили меня: все вместе. Потому что я хочу снова ощутить на коже солено-сладкий ветер, хочу, чтобы Бису снова отбивал попой камушки, которые я кидаю, а Алина вилась вокруг и шептала мне, как она устала от старых приставучих туристов. Хочу снова быть с ними, там, в месте, где у меня была совершенно другая жизнь.
Дело в том, что он дал мне ключ от самой себя. Показал, что я могу быть кем-то другим. И даже если это все было вранье - а так оно и было - я от этого в выигрыше. Я собираюсь выпуститься из университета уже в следующем году - я ведь уже на третьем курсе - и первые полгода свалить в Египет поработать аниматором. Я ведь переводчик. У переводчиков нет работы. Весь мир открыт мне. Я окрылена. Я стала дружелюбной и уверенной, спокойной, меня ничто не нервирует. И как я могу винить его за то, что мы друг другом попользовались? Там, в тех моментах, которые запечатлены в историю как раковины - в окаменевшие кораллы, где эти секунды уже ничем не высечь и не забыть, мы остаемся нужны друг другу, до сих пор, по-настоящему.

21:00 

Логин
О боже, я нашла от него пароль!

01:50 

О судьбе

Логин
Ностальгия. Пересматриваю Шерлока сначала и... надо делать это пореже. Впечатления острее и воспоминания фонтаном.

...увидела этого Мориарти, от которого все тащатся. Боже мой! Сколько выебонов. Люди так вообще не разговаривают. Разве это Мориарти?
Он меня так взбесил, что я чуть не бросила смотреть Шерлока, которого вообще начала из-за Мартина, причем с таким видом, как будто делаю всему би би си одолжение.
Короче, не в той команде я была изначально.
Я мало кому это рассказывала, потому что это было так давно.
Я НЕНАВИДЕЛА ДЖИМА МОРИАРТИ. Вы можете себе это представить?
Я
ненавидела
мориарти

ну вот, а потом он мне приснился, как будто назло.
И как будто назло в этом сне он за мной ухаживал. Мы были в Бартсе, в лаборатории. Какое-то очередное дело Шерлока, он торчит у микроскопа, мы с Джоном вьемся вокруг, пытаясь не мешать, я наблюдаю за Молли, которая трется у стола, бросая на Шерлока печальные взгляды.
Мориарти ползает тараканом по периметру и бросает влюбленные взгляды на меня.
Он пытается ухаживать за мной, причем делает это так, сука, элегантно, что вместе с раздражением и злостью на него я чувствую неловкость. Как это обычно бывает во сне, я могу переключать себя на воспоминания и ощущать прошедшее, оставаясь на своем месте. Он покупает мне кофе после универа и все такое, караулит у дома... розовятина, в общем, но дико приятная.
Была бы. Если бы он меня не бесил. Он ведь хочет убить моего друга Шерлока Холмса!

И вот, как типичный влюбленный долбоеб, он наблюдает и делает неверные выводы. Если я трусь вокруг Холмса, я наверняка в него влюблена, что очень злит и расстраивает Джима, и у него появляется еще больше поводов прикончить великого детектива. Сначала он пытается привлечь мое внимание, но, видя, что мы с Джоном увлечены стоянием за его плечом и нюханьем его гениальных кудряшек, он решает идти напролом и каким-то образом его травит. Травит Шерлока, блять, Холмса, отравитель херов!
Шерлок Холмс умирает. И вот сейчас это действительно страшно. Джим как ребенок, думает, что я кинусь к нему, если пойму, что он настроен серьезно, но я, конечно, кидаюсь к конвульсирующему Холмсу. Мы втроем - я, Джон и Молли - падаем на колени, пытаясь его откачать, а у него пена изо рта и дерганье конечностей, предсмертные хрипы и прочие гадкие штуки. Джим где-то рядом, ужасно разочарованный и не знающий, что еще выкинуть. Пока Молли скулит от страха, Джон названивает доктору, а я вдруг понимаю, что единственный, у кого есть противоядие - это сам Мориарти.
Конечно, он отказывается им поделиться. Более того: он смотрит мне в глаза и говорит, мол, я вижу, что ты неприступна как Ленинград, так что мне тут делать нечего... и сам глотает яд. Точно так же падает на пол и начинает умирать.
И знаете, что я чувствую?
Злость.
Потому что эта сука умирает, так и не сказав мне, чем лечить Шерлока. Но чтобы разжалобить его в его последние секунды, я встаю над ним на колени и начинаю хныкать: Джим, Джим, не умирай, прости меня, я даже называю его ЗАЙЧИКОМ, пускаю слезу, лицемерно хватаю его за лацканы пиджака. Причем, он умирает так красиво - без пены и хрипения, просто лежит и задыхается. И он обманывается, думая, что между нами произошло недопонимание, и я опомнилась слишком поздно. Он просит меня наклониться и осыпает мое лицо поцелуями, выдыхая из последних сил, что любит меня. Как раз в это мгновение я и понимаю, что что-то пошло не так.
Потом он умирает. Противоядие мы находим у него в кармане пиджака и спасаем Шерлока.

А потом я, блять, просыпаюсь, по уши влюбленная в Эндрю Скотта.
Ну разве не романтично?!

03:14 

о конце

Логин
Слушай меня.
Ты приезжаешь в незнакомый город.
Ты больше не человек, от тебя остались только кусочки пепла - такие пыльные и мягкие, которые растворяются на пальцах, перетираются между подушечками.
Ты не можешь больше писать - ни драмы, ни юмор, ни романтику. Ты не помнишь, что такое любовь.
И приезжая в незнакомый город, ты не освобождаешь себя, а наоборот, еще больше теряешься, потому что в своем родном месте ты держишься за что-то, точнее, тебя держат. А тут ты окончательно рассыпаешься, валишься с постамента, тебя разносит ветром, уносит солеными вихрями вверх, между проводами, ты забиваешься в щели между черепицами на крышах, оседаешь на листьях герани на клумбах, клубишься светло-розовым песком в свете фонарей, развешенных на Рождество, которые до сих пор не сняли - такое бывает.
Что видит пыль в щелях между черепицами? Вряд ли она видит людей, но зато она не пропускает ни одного заката.

Ты чувствуешь, что разлетаешься, и не можешь поймать себя - рук больше нет, они тоже рассыпаются эфемерной пылью, и от тебя остается один страх. Иногда по ночам бывает такое. Ты так и не научишься ложиться вовремя, чтобы мысли оставались в затылке до лучших времен.
Ты приезжаешь в незнакомый город и находишь кофейню и покупаешь там кофе, тебя не узнают, ты не знаешь, где ближайший парк, ты просто скитаешься по улицам, и никто не замечает твоей немой паники.

Ты не можешь подпустить никого к себе, потому что чужие руки очень холодные. Самый страшный кошмар - это оказаться на чужой планете, с другим составом кислорода и другим понятием гравитации, и внезапно ты обнаруживаешь, что эта чужая планета - вокруг себя.
Нет.
Эта планета нормальная. Ты чужой.
Тебя слегка тошнит.
Ты не знаешь, что делать. Этот город - твой. Ты приезжаешь в свой город, думая, что это Дублин, которого ты никогда не видел, но это Осло или Стокгольм или Гамбург, они все так похожи, у них такие одинаковые широкие улицы, такие одинаковые улыбчивые люди...
Такие одинаковые двойные стандарты и искренние старания полюбить все вокруг себя, и тебя в том числе, и ты пытаешься уклониться от этого, бежишь от них, стараешься убежать от их любви и внезапно срываешься и летишь.
А потом начинаешь все заново. Ужасно чужой. В своей. Гребаной. Квартире.

Эй, ты только не умирай, не убивай себя, это пройдет, говорю тебе - мы поедем на море. Да? Поехали на море? Соль покроет все тело от головы до пяток, и ты обо всем забудешь, будем смотреть на тех безумцев, которые прыгают с сумасшедшей высоты на резинке. В глубине души ты хочешь прыгнуть так же: с сумасшедшей высоты. На полной скорости встретить море лицом, почти коснуться его; а потом тебя относит обратно, на ту же высоту, и ты встречаешь лицом небо. Жаль, что все это такое краткосрочное и не может длиться больше мгновения, и это совершенно не спасет. Мы будем стоять на берегу моря, и ты будешь в порядке, но сколько это будет длиться? Два часа? День? Две недели?
Я постоянно пытаюсь увлечь тебя этими аргументами: ты только не умирай, подожди, там что-нибудь произойдет, подожди, давай еще посмотрим. Но ничего не происходит, и я знаю, что я испытываю твое терпение, от этого я нервничаю и боюсь, потому что... ничего не происходит, и... ну, все меньше причин ждать. Ответы никто не даст, их просто нет, Фауст не нашел ответ, и ты не найдешь. Нет, тебя, конечно, не размажет по стенам - было бы что размазывать.

Я знаю, у тебя заканчивается терпение, и, чтобы как-то тебя отвлечь, я открываю тебе Европу, и ты ходишь-ходишь-ходишь по одинаковым городам, но черт возьми, скоро они кончатся, и что мы будем делать тогда?

НП

главная